Глава 1 ЭТНОКУЛЬТУРНАЯ ПАНОРАМА

Тайга и тундра во множестве своих экологических вариа- ций образуют целую сеть то перемежающихся, то плавно смы- кающихся, то весьма жестко отграниченных природных ниш. Им соответствует пестрое полотно этнокультурных связей и рубежей, исторически менявших свои контуры и значение. Однако, несмотря на порой существенные подвижки, общий рисунок в соотношении экологических и этнических явлении сохранился с древности до сегодняшнего дня.

То же можно сказать и о соотношении этнической (тра- диционной) культуры и ее носителей - людей. Происшед- шие за несколько последних веков перемены перекроили этни- ческую карту Западной Сибири, оставив на ней лишь остров- ки туземных культур. Тем не менее на этих островках, то ли благодаря, то ли вопреки мощному инокультурному воздейст- вию, еще существуют туземные сообщества, в полной мере ведущие, как сейчас принято говорить, традиционный образ жизни.

На фоне сегодняшних глобальных экологических проблем трудно бывает разглядеть тонкие очертания тех природных явлений, которые были значимы для жизнедеятельности лю- дей в прошлом. В толще новых общественных <пород> теря- ются вкрапления традиционных туземных сообществ. Однако и те и другие, а особенно во взаимодействии, обладают той малозаметной мощью, которой достаточно для их выживания.

экология и хозяйство

Строение недр всегда было основой экологической среды, но никогда прежде не находилось в сфере непосредственных интересов и воздействия человека. В прошлом геоморфичес-

37

кое влияние на экосоциальную нишу преломлялось в ландшафте, акваториальных, почвенных и иных <земных> явлениях. На- пример, структурой сложившегося в палеозое кристалличес- кого фундамента было обусловлено образование в палеогене на территории Западной Сибири морей, что впоследствии при- вело к формированию трех-пятикилометровой толщи осадоч- ных пород (глин, суглинков, песков, галек, опоков). Сложив- шийся к началу неогена рельеф был исчерчен ледниками, на- ползавшими на Западно-Сибирскую равнину с Полярного Урала (северо-запада), с гор Бырранга и Путорана (северо-восто- ка). С тех пор увалы и западины, составляющие рельеф водо- раздельных областей, приобрели ориентацию с северо-запада на юго-восток и с северо-востока на юго-запад. Подобная <косая> сетка координат и легла в основу организации жиз- ненного пространства таежных народов, традиционно разли- чающих две основные стороны света - восход (юго-восток) и закат (северо-запад).

Другим следствием геологических процессов явилась свое- образная гидросистема края: южный рубеж ледника, дости- гавший в середине четвертичного периода широты Тобольска, оказался преградой на пути водотоков, вследствие чего часть вод равнины повернула в сторону Тургайского пролива, а ос- тальная широко разлилась, образовав обширные пресновод- ные бассейны. Этим, в числе прочих причин, объясняется се- годняшнее обилие озер (их количество в тундре и тайге до- стигает 800 тысяч), болот, на долю которых приходится по- ловина территории, рек (густота речной сети составляет 350- 400 км на 1000 кв. км). Высокая степень заболоченности Обь-Иртышского бассейна обусловила ежегодные заморы (<ржавление>) воды, в свою очередь предопределившие осо- бенности рыбопромысловых циклов приобского населения. Примечательно, что свободные от замора уральские реки Ляпин, Сыня, Войкар, Собь, Щучья, как и верхнее течение Таза, стали не только зонами интенсивного рыболовства, но и <кот- лами> межэтнического взаимодействия: в северном Предуралье сошлись этнические судьбы ненцев, хантов, манси, коми-зы- рян; на Тазу - ненцев, энцев, селькупов, эвенков, кетов. Население наиболее заболоченных территорий (Кондинской низменности - манси и Сургутской низины - селькупы, ханты) в недавнем прошлом частично мигрировало на <выда- ющиеся> возвышенности, достигавшие высоты 250-300 м над уровнем моря, Северо-Сосьвинскую и Верхне-Тазовс-

38

39

кую, где сложились новые этнические группы - сосьвинеко- ляпинские манси и тазовско-туруханские селькупы.

Верхние слои осадочных пород подвержены дефляции, пе- реотложениям и иному воздействию воды и ветров. С этим связано обилие озер-соров и озер-стариц, являющихся наибо- лее продуктивными рыбоугодьями в тайге. Современными русловыми процессами и геологической деятельностью прарек (древнего течения) Оби и Иртыша определяется ширина их долин и пойм: на отдельных участках Оби (у Березова, устья Ваха) ее пойма расширяется до 40-50 км. Особенностью гидрологического режима Оби и Иртыша является длитель- ность весенне-летних половодий, затапливающих ежегодно пойменные пространства, обширные массивы заливных лугов, служащие во время разливов нагульной площадью для боль- шинства видов рыбы, а в остальное время - территорией гнездовий и миграционных путей водоплавающей дичи, место- обитанием сорового зверя (лисицы, горностая, зайца) и жи- вотноводческими угодьями [см. Болота Западной Сибири, 1976; Западная Сибирь, 1963; Западная Сибирь, 1976; Земцов, 1976. С. 224-225; Николаев, 1970. С. 226-255; Пет- ров, 1979].

Геоморфологические особенности Северо-Западной Сибири сказались и на формировании климата: с запада, юго-востока и отчасти востока равнина прикрыта горами (соответственно, Уралом, Алтаем-Саянами, Бырранга-Путорана), тогда как с севера и юга она подвержена воздействию холодного аркти- ческого и теплого степного воздуха. Лишь центральная таеж- ная часть несколько отдалена от прямых ветровых атак; не случайно здесь, в условиях относительного застоя воздуха, выпадает наибольшее количество осадков - 400-600 мм, по сравнению с 200-300 мм в тундре и степи. Это в свою очередь сказывается на состоянии снежного покрова: в тундре его толщина обычно не превышает 20-30 см, в тайге - 80, в степи - 40. Данные обстоятельства, наряду с другими при- чинами, предопределили четкую широтную зональность рав- нины, подразделяющуюся на тундру (с лесотундрой), тайгу и степь (с лесостепью).

Трем географическим зонам в основном соответствуют эт- нические ареалы: в тундре расселены ненцы, таежное про- странство занято преимущественно уграми, степь - тюрка- ми. Правда, зонально-этническая панорама не вполне строй- на - ее <нарушает> присутствие в тайге, наряду с уграми,

40

самодийцев. Следует, однако, иметь в виду, что лесные ненцы расселены на плато Нумто, в природно-географическом отно- шении являющемся аномалией, заходящим глубоко в тайгу языком тундровых ландшафтов. Единственным, собственно таежным, самодийским народом остаются селькупы, хотя и их исконная территория не лишена своеобразия: Васюганье, На- рым, Сургутское Полесье характеризуются необычайно высо- кой заболоченностью (70-75%) относительно средней (50%) на всей равнине. Не случайно в географических описаниях, например, Васюганья нередко употреблялось обозначение <тун- дра> [см. Григоровский, 1884].

Климат, прежде всего степень увлажненности и темпера- турный режим, с течением времени менялся и, соответствен- но, происходило смещение ландшафтных зон. Вполне вероят- но, что вслед за этим совершались этнокультурные перетоки или, точнее, пространственные сдвиги культуры, не всегда сопровождавшиеся перемещениями людей. Рубежу неолита и бронзового века соответствует период повышенной увлажнен- ности (вторая половина 3 - начало 2 тыс. до н. э.), за кото- рым последовала сухая климатическая фаза (бронзовый век - 2 тыс. до н. э.), а затем вновь этап повышенной увлажненнос- ти (раннее железо - конец 1 тыс. до н. э.). Смещение на север экологических границ в эпоху бронзы сопровождалось попутным движением южных пастушеско-земледельческих тра- диций, в результате чего в Обь-Иртышье сформировалась андроноидная, а затем ирменская культурная общность. Об- ратный сдвиг границ в раннем железном веке вызвал две эт- нокультурные волны: с первой (8-7 вв. до н. э.) в лесостепь с севера распространились культурные признаки памятников красноозерского и завьяловского типов, со второй (вторая половина 1 тыс. до н. э.) связано продвижение в предтаежное Обь-Иртышье кулайских традиций [Косарев, 1984. С. 36- 42; Шнитников, 1957. С. 262-265].

Северная граница тайги была не менее подвижной и столь же определенно зависела от уровня влажности н температур- ного режима. С периодом голоценового климатического опти- мума (около 6-5 тыс. лет назад) соотносится начало освое- ния высоких широт Западной Сибири. Недостаточная архео- логическая изученность тундр Ямала и Гыдана не позволяет пока увязать природно-климатические и этнокультурные ко- лебания эпох бронзы и раннего железа. В более поздний пе- риод выделяется неоатлантическая фаза (10-12 вв.) - сред-

41

невековый климатический оптимум [Крупник, 1989. С. 119- 127], к которому относится большинство археологических па- мятников, открытых в тундре и лесотундре Приобья. В эпоху викингов на западносибирский Север распространялась влия- ние культур приуральского поморья и зауральской тайги.

Климатическими колебаниями предопределялись ландшафт- ные перестройки, количественные перепады биомассы при- родных зон. В опосредованной зависимости от них находились облик культуры и численность населения. Благоприятная фаза вызывала рост социокультурного достояния, неблагоприятная - его болезненную растрату. Надломы жизненного уклада были особенно ощутимы при скатывании с пиковых форм в кризис- ные, за чем следовал поиск новых средств жизнеобеспечения, преобразование побочных явлений культуры в ведущие. Ста- новление скотоводства на юте равнины (постатлантик) и оле- неводства на севере края (постнеоатлантик), вероятно, было обусловлено подобными ситуациями.

Наиболее очевидными факторами складывания этнокуль- турных различий во все времена были растительность и жи- вотный мир. Легко представить как влияет на облик матери- альной культуры, например, наличие или отсутствие древеси- ны: этим определяются традиции домостроения, изготовления и применения транспортных средств, хозяйственного инвента- ря, устройства теплообеспечения. Обширные миграции тун- дровых оленеводов не в последнюю очередь диктовались не- обходимостью навещать лесные территории по крайней мере на время самого холодного сезона. Если лесные ненцы при кочевьях не перевозили с собой дров и шестов для чума, то тундровые непременно укладывали в аргиш деревянный остов жилища, а обитатели арктического побережья вынуждены были, кроме того, загружать нарты чурками для ремесленных работ, дровами, бревнами для ловушек-слопцов и даже свежими по- бегами лиственницы для их установки на пустынных северных святилищах.

Флористической знаковостью полна и духовная сфера куль- тур, причем богатство восприятия того или иного растения зависит в конечном счете не от его диковинного вида или буйства фантазии некоего созерцателя, а от уровня познания людьми свойств этого растения и его вовлеченности в обыден- ный жизненный круговорот. Например, в сакральной симво- лике угров главные роли распределены между березой, сосной и кедром, в миропонимании ненцев явное первенство принад-

42

лежит лиственнице. Действительно, из лиственницы изготов- лялись священные предметы, в кронах живых деревьев гнез- дились орлы, а силуэты одиноко растущих лиственниц служи- ли путеводными знаками для тундровых кочевников. И все же в начале этого далеко не исчерпывающего перечня следует привести иное, весьма прозаическое, обстоятельство: листвен- ница (сибирская и Сукачева) реально преобладает среди дре- весных пород в редколесье бассейнов Обской губы, Таза, Пура, Надыма - территории расселения ненцев, тогда как <угорский> набор характерен для тайги. Береза, считающаяся в угорской мифологии <теплым>, <южным> деревом, и в са- мом деле распространена на юге равнины: в северной тайге она составляет незначительную часть древостоя, уступая со- сне, лиственнице, ели и кедру, а в южно-таежной полосе бе- резняки занимают почти половину всей лесной площади, вдвое превосходя количество сосняков, втрое - кедрачей, вшестеро - ельников.

По значимости в системах жизнеобеспечения с раститель- ностью может соперничать только животный мир. Тундра ле- том является обителью около 20 видов млекопитающих и 75 видов птиц, тайга, соответственно, 70 и 220 [Клоков, Пика, Равкин, 1983. С. 124]. Их поведение и миграции, особенно крупных копытных и пушных зверей, во многом предопреде- ляли облик туземного хозяйства. В южной части таежно-тун- дрового Приобья преобладал нестадный лось, на севере - стадный олень. Чем ближе к югу, тем состав фауны более устойчив, чем дальше к северу, тем он более изменчив. Сход- ный облик организации присущ, с одной стороны, устойчивым общинам таежных угров, с другой - динамичным кочевым сообществам тундровых ненцев.

Колебания тундровых ценозов труднопредсказуемы на ос- нове обыденного экологического опыта, поскольку различные их звенья сезонно, а зачастую и пространственно, разрознен- ны: белый медведь, белуха, морж, лахтак, тюлень, нерпа отно- сятся к миру морских акваторий; независимость птичьего цар- ства обеспечивается краткостью сезона летнего гнездования, выведения птенцов и перелетов (зимуют в тундре лишь белая сова и полярная куропатка); северные олени образуют третью систему, песцы с леммингами - четвертую, озерно-речная ихтиофауна - пятую. Все они в той или иной мере взаимос- вязаны территорией обитания, источниками питания, но соот- ношения эти, если не заменяемы, то легко балансируемы.

43

Пожалуй, единственным связующим звеном тундрового зве- риного мира является лемминг, служащий пищей для всех хищ- ников - от поморника и ласки до волка и белого медведя (за что, наверное, он и наделен уникальной способностью размно- жаться в условиях тундровой зимы).

Таежные ценозы более устойчивы, многосоставны и взаи- мосвязаны. В них выделяются местные сообщества, осваиваю- щие относительно замкнутые территории и образующие слож- ные многоярусные комплексы. Посредующим звеном во взаи- моотношениях различных видов выступает растительность, обеспечивающая достаточность и постоянство кормовых ре- сурсов, обилие и разнообразие ниш обитания. Для тайги ха- рактерны длинные ценозные цепи, ответвления которых обра- зуют самостоятельные зависимости, а в совокупности пред- ставляют собой непрерывный цикл потребления-воспроизвод- ства. Хищники в тайге не столько замыкают экоцепи, сколько встраиваются в них.

Человек в тундре и тайге определяется в различных эко- логических измерениях, соответствующих характеру биомов. В тундре потребление биоресурсов традиционно имело вид эпизодического (сезонного) интенсивного присвоения. Бур- ные приливы и отливы жизни в Субарктике вынуждали про- мысловиков придерживаться природного ритма: своевременно появляться в тундре, захватывая доступную добычу, и столь же своевременно ее, пустеющую, покидать. Правда, извечная тяга людей к устойчивости, наряду с сопутствующими общес- твенно-кризисными явлениями, в конце концов вызвала ста- новление искусственной природы - домашнего оленеводства. В тайге человек, как и прочие хищники, имел возможность встроиться в ценозные цепи на множестве различных уровней. Более того, он приобрел умение встраиваться в них на многих уровнях одновременно, чем и обеспечил, с одной стороны, постоянство потребления биоресурсов, с другой - их сохран- ность и воспроизводство. По оценке И. И. Крупника, <в более стабильной и разнообразной экосистеме тайги традици- онный охотник сталкивался с относительно более родным и широким распределением промысловых ресурсов, возможностью их выбора и замещения>; <напротив, арктические тундровые и приморские охотники, жившие в условиях крайне неустойчи- вой среды обитания, выработали более агрессивную модель экологического мировоззрения> [1989. С. 207].

44

Кроме широтной зональности, в Северо-Западной Сиби- ри обозначается бассейновый рельеф Оби. Если вспомнить, что более половины площади равнины покрыто водой, то не- трудно представить значение акваторий для общей эколого- хозяйственной ситуации. Край не случайно называется При- обьем: по существу Западная Сибирь представляет собой гро- мадный бассейн одной реки Оби. Невольно вспоминается са- модийский миф, согласно которому Землю держит на себе Рыба. Ихтиофауна составляет основу туземного хозяйства (особенно в припойменных областях). Более двадцати видов рыбы распределяется на три группы: морские - сельдь, на- вага, сайка, семга, морской бычок, полярная и северная камба- ла, обитающие в прибрежных водах Карского моря и участках солоноватых вод Байдарацкой, Обской и Тазовской губ; по- лупроходные - осетр, чир, нельма, омуль, муксун, пелядь, сиг, ряпушка, корюшка, зимующие в незаморных участках Обской и Тазовской губ, входящие на весенне-осенний пери- од для нагула и нереста в дельтовые и пойменные системы рек; туводные - стерлядь, тугун, щука, язь, елец, плотва, карась, окунь, налим, хариус, биоцикл которых протекает в реках, сорах, озерах [Тарасенков, 1959. С. 3].

Поскольку рыбопромысел в морских и полуморских се- верных акваториях до недавнего времени был затруднен или вовсе невозможен за отсутствием надлежащей технологии, устойчивая культура рыболовства существовала на внутренних водоемах, преимущественно в таежной полосе. Из трех на- званных выше видовых групп лишь две, полупроходные и ту- водные, имели промысловое значение. При этом лов туводных пород характеризовался круглогодичностыо, полупроходных - сезонностью. Не случайно основным средством промысла пер- вой группы был поражающий своим многообразием комплекс устойчивых сооружений (различные приемы <городьбы> во- доемов), второй - однотипные и мобильные неводно-сете- вые снасти. Чем плотнее поток мигрирующей рыбы (вонзь), тем более сжаты его сроки: в устье Оби лавинообразный ход рыбы продолжается около недели, в ееверотаежных широ- тах - две недели, в средней и южной тайге - полтора-два месяца, правда, здесь ом представляет собой не столько поток, сколько гуляние рыбы по заливным лугам и руслам притоков.

Расхожая оценка рыболовства как наиболее стабильного источника традиционного жизнеобеспечения в полной мере относится лишь к комплексу туводного промысла, тогда как

45

лов полупроходных пород, несмотря на их высокую потреби- тельскую и товарную ценность, имел второстепенное значе- ние. С этим связано скромное место рыболовства как занятая немощных и неимущих в тундровом хозяйстве; в этом причина стойкости практики запорного лова и изменчивости форм не- водно-сетевого промысла в тайге. Наиболее мощными и ус- тойчивыми очагами рыболовства оказывались перекрестки миграций полупроходных и туводных пород, сосредоточенные в припойменной полосе Оби и Иртыша. Они выступали не только основой природопользования местных жителей, но и ядром общерегиональной промысловой системы.

ХОЗЯЙСТВЕННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

Традиционная хозяйственная деятельность осуществлялась силами отдельного человека, семьи, производственной груп- пы, хозяйственного объединения (условно - ХО, совокуп- ность различных групп, связанных единым хозяйственным циклом). Поскольку последнее измерение (ХО) охватывает все иные формы организации, его и следует рассматривать в качестве основного. Хозяйство как деятельность направлена на освоение природных ресурсов: промысловой фауны, расти- тельности, земли, акватории, воздуха, а также, если угодно, луны или солнца (их энергии, имеющей многообразное хозяй- ственно-ритуальное и хозяйственно-практическое приложение). В сочетании деятеля и ресурсов образуется рисунок хозяйства в жизненном пространстве и годичном времени. Его можно обозначить как хозяйственный комплекс (условно - ХК), понимая под ним совокупность занятий (отраслей), обеспечи- вающих круглогодичный деятельностный цикл на определен- ном жизненном пространстве. Посредством ХК и ХО удоб- нее всего, как мне кажется, показывать ту путано-многослой- ную картину, которую составляет хозяйственная деятельность, особенно в контексте ее исторического развития.

ХОЗЯЙСТВЕННЫЕ КОМПЛЕКСЫ

Погружаясь на хронологическую глубину, доступную се- веросибирской этнографии, в период позднего средневековья, нетрудно заметить все более отчетливо проступающее своеоб- разие хозяйственной деятельности у жителей различных об- ластей. Для дьяка Тобольского архиерейского дома Саввы

46

Есипова, составившего в 30-е годы 17 в. летопись <О Сибири и Сибирском взятии>, было очевидно, что <остяки же одежду имеют от рыб, самоядь же от еленей. Ездят остяки на псах, самоядь же на еленех> [ПСРЛ, 1987. С. 45]. Спустя столе- тия названные признаки, как и многие другие, утратили бы- лую определенность.

Применительно к периоду, предшествовавшему заселению Сибири русскими (приблизительно, середине 2 тыс. н. э.) можно реконструировать несколько моделей (типов) ХК [под- робнее см. Головнев, 1993];

арктический промысловый, представленный населением, на- зываемым в ненецком фольклоресихиртя, основанный на мор- ском зверобойном промысле, охоте на дикого оленя и рыбо- ловстве;

тундровый промыслово-оленеводческий, характерный для самодийского (ненецко-энецкого) населения тундрово-лесотун- дровой полосы, главной отраслью которого была охота на ди- кого оленя, дополнявшаяся промыслом дичи, рыболовством, собирательством, транспортным оленеводством;

прибрежно-тундровый промысловый, присущий самодий- скому населению южной тундры и лесотундры, сочетавший разнообразные хозяйственные занятия, наиболее важными из которых были рыболовство и промысел дикого оленя;

таежно-самодийский промыслово-оленеводческий, к кото- рому относилось население притоков Нижней Оби (ляпинс- кая, сыневская, войкарская, куноватская, казымская самоядь), ненцы бассейна Пура и верхнего Надыма, тазовские энцы; основной отраслью этого ХК была охота на дикого оленя, прежде всего загонная, сочетавшаяся с рыболовством, про- мыслами лося, мелкого зверя и дичи, а также транспортным оленеводством;

глубинно-таежный промысловый, распространенный в сред- ней и частично южной тайге у селькупов, хантов и манси, проживавших в среднем течении и верховьях притоков Оби, Иртыша и Тобола; ведущей отраслью являлся промысел круп- ных копытных, прежде всего засечная охота на лося, вкупе с другими занятиями, среди которых наибольшей значимостью выделялись охота на бобра, запорное и острогово-сетевое ры- боловство;

приречно-таежный промысловый, присущий хантам, про- живавшим в припойменных районах Оби и Иртыша, а также приобским селькупам; главной его отраслью было рыболовст-

47

во, дополняемое промыслом дичи, копытных, мелкого зверя, собирательством, транспортным собаководством и коневодст- вом.

К началу 20 в. число ХК увеличилось с шести до девяти за счет появления в 17-19 вв. лесотундрового, предуральско- го и южно-таежного типов хозяйства.Лесотундровый (19 в.), основанный на промышленном неводном рыболовстве июжно- таежный (18 в.), представляющий собой многоотраслевое то- варизованное хозяйство, обязаны своим становлением русско- му предпринимательству и торговле, культурному влиянию русских, коми и сибирских татар.Предуральский ХК (17 в.) обособился от таежно-ненецкого благодаря привнесению в Сосьвинское Приобье угорских хозяйственных традиций, а также развитию отгонного оленеводства транспортной и пище- сырьевой ориентации.

Тундровые ХК (арктический промысловый, промыслово- оленеводческий, прибрежно-тундровый промысловый) подверг- лись преобразованиям вследствие развития крупностадного оле- неводства, пушного промысла, рыбной промышленности при снижении роли охоты на дикого оленя. Таежно-самодийский промыслово-оленеводческий ХК, изменивший облик в резуль- тате роста значения пушнодобычи, оленеводства при одновре- менном кризисе промысла крупных копытных, сохранился в территориально суженных рамках у лесных ненцев. Глубинно- таежный и приречно-таежный ХК претерпели существенные изменения, обусловленные становлением специализированного пушного промысла, товарного рыболовства, распространением оленеводства в глубинной тайге и коневодства в припоймен- ных районах.

К рубежу 19-20 столетий на территории Северо-Запад- ной Сибири сформировалось девять ХК: арктический, тун- дровый с прибрежно-тундровым вариантом, южно-тундровый, лесотундровый, таежно-ненецкий, приречно-таежный с севе- ротаежным вариантом, глубинно-таежный с северохантыйс- ким и североселькупским вариантами, таежно-предуральский с кондинским и нарымским вариантами. Если четырьмя века- ми ранее ХК имели определенное этнические <лицо> (тун- дровый и прибрежно-тундровый были представлены северны- ми самодийцами, арктический - сихиртя, приречно-таеж- ный - территориально разобщенными группами угров и сель- купов), то в начале 20 в. грани между ними несколько поб- лекли, а на месте некоторых из них образовались новые, <меж-

48

Хозяйственные комплексы на рубеже 19-20 вв.

национальные>. К примеру, лесотундровое неводное рыболов- ство послужило основой для формирования смешанного сооб- щества промысловиков из числа ненцев, хантов, манси, коми, русских, татар (и по сей день жители побережья Обской губы владеют, как правило, двумя-четырьмя языками: русским, не- нецким, коми, хантыйским).

Нивелирующее воздействие на туземное хозяйство оказы- вали два одновременных фактора - товаризация промыслов и развитие крупностадного оленеводства. По границам тайги и поблизости от магистральных речных путей, благодаря не- посредственному участию русского предпринимательства и торговли, появились <рыночные> ХК: лесотундровый, при- речно-таежный и южно-таежный. Составлявшие их отрасли, по форме еще сходные с традиционными прототипами, в боль- шей или меньшей степени уже зависели от инокультурной поддержки. Не только скупка продукции, но зачастую орга- низация и оснащение товаризованных промыслов осуществля- лись русскими предпринимателями. Подобная ситуация для слабообеспеченных и разорившихся семей представлялась по- своему удобной альтернативой туземному традиционному ук- ладу. Именно <бедняки> оказывались в первую очередь носи- телями новых экономических установок и их проводниками в среду хозяйственно <крепких> соплеменников. Именно они в 19 в. прежде всех подверглись обрусению, а в 20 - совети- зации. Они и составили костяк современного поселкового слоя люмпенов.

Тундровая территория до недавнего времени оставалась не освоенной пришлым населением. Ни фиск, ни миссия, ни администрация в Западной Сибири не проникли севернее Обдорска и Ханского побережья Обской губы. Товаризации подвергся лишь хозяйственный уклад малооленного южно-тун- дрового населения, в 19-20 вв. занимавшегося неводным рыболовством на песках и салмах Обской губы. Тем не менее эколого-экономические перемены в соседних районах опосре- дованно отразились на хозяйстве обитателей тундр: перепро- мысел дикого оленя в северной тайге и нагнетание пушного бума в 17-18 вв. обусловили развитие в тундре крупностад- ного оленеводства [Крупник, 1976; одна из версий - Голов- нев, 1989]. Эколого-культурный кризис повлек за собой сме- ну промысловых традиций пастушескими, благодаря чему ненцы-оленеводы поглотили арктических промысловиков си- хиртя и гыданских охотников на дикого оленя манту (энцев).

50

Сложившаяся в 17-18вв. тундрово-оленеводческая культура обладала, помимо присущей любому кочевому обществу эк- спансивности, еще одним примечательным свойством: хозяй- ственной независимостью оленевода относительно как промыс- ловых биоресурсов, так и складывающегося рынка.

Оленеводческий ХК стал экономически господствующим в тундре. Однако окраинные ХК, арктический и южно-тун- дровый, не исчезли окончательно, а вместе с оленеводческим ядром составили достаточно сложный и целостный комплекс [Головнев, 1986]. Вне связи с основным, периферийные ХК уже не могли существовать. В свою очередь само тундровое оленеводство нуждалось во вспомогательных звеньях, допол- нявших его на уровне обмена и потребления продукцией про- мыслов, а на отдельных этапах хозяйственного цикла - об- щим производством, использованием объединенного инвента- ря или совместным освоением промысловых угодий; в кризис- ных ситуациях вспомогательные ХК представляли собой убе- жище для разорившихся оленеводов. Согласно ценностным установкам, каждый <сидячий> тундровый промысловик стре- мился <подняться на каслание> (нарастить поголовье стада и сделаться пастухом), однако каждый оленевод в случаях эпи- зоотии, гололедицы, волчьих потрав или лихоимства сопле- менников не гнушался временным <оседанием> на промысло- вых угодьях.

Хозяйственная периферия выступала буфером между мощ- ным оленеводческим ХК и природной средой. Обстоятельст- вом, сдерживавшим рост поголовья стад, являлись пределы оленеемкости пастбищ. При этом промысловые угодья оказы- вались своего рода пастбищными заповедниками, а <вотчины> оленеводов - резервуарами промысловых биоресурсов (речь в данном случае идет не о диких оленях, для которых домаш- ние стада <постановили предел существования>).

Устойчивость и одновременно динамизм тундровой хозяй- ственной системе придавали сезонные миграции оленеводов, охватывавшие все пространство тундры от морского побережья до границ леса. Российское коммерческое и политико-эконо- мическое воздействие вызвало некоторые преобразования не- нецких ХК: превращение пушнины (наряду с оленем) в тор- гово-обменный эквивалент, распространение интенсивных при- емов охоты и рыболовства, включение в потребительский цикл русских товаров, но в целом конкуренция российской эконо- мики и ненецкой оленеводческой системы в тундре начала

51

20 в. выглядела уравновешенно. Чаще всего посредниками рус- ской торговли в тундре выступали состоятельные оленеводы, которые вольно или невольно <дозировали> воздействие рын- ка на ненецкие ХК. Лишь лесотундровый комплекс оказался под контролем предпринимателей, но и он состоял из двух основных долей: летом во время неводьбы был связан с рус- ским рынком, а зимой в ходе промыслово-оленеводческого цикла включался в туземную хозяйственную систему.

ХОЗЯЙСТВЕННЫЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ

Каждый ХК как модель взаимодействия человека и при- роды видоизменялся с течением времени вслед за экологичес- кими сдвигами, появлением новых средств и мотивов деятель- ности. Эти перемены происходили незаметно для тех, кто их совершал. М. А. Кастрен однажды подметил, что <остяк по большей части живет день за день, а потому и день и жизнен- ная потребность обозначаются у него одним словом - chal [1860. С. 229].

Действительно, смысл повседневных хозяйственных забот состоит как будто в сохранении вчерашнего благополучия, воз- обновлении привычных сезонных занятий, повторении устояв- шегося годового цикла передвижений и действий, межпоко- ленной преемственности традиций и ценностей. Однако уста- новка на сохранение и повторение, в каких бы гибких формах она не выражалась, чревата переменами подчас не меньшими, чем от нарочитого к ним стремления.Усилие по сохранению способно до неузнаваемости изменить сохраняемое.

Так, по-видимому, и происходили многие эколого-хозяй- ственные преобразования. Например, стремление поддержать прежний уровень охоты на копытных (при сокращении их численности) вызвало потребность в расширении опромышля- емой территории, в развитии транспортного оленеводства, ко- торое со временем превратилось в основное занятие, шаг за шагом отодвигая на второй план исходную причину своего становления. Этот переход мог быть временным или оконча- тельным. Если тундровый оленевод терял стадо и вынужден- но становился лесотундровым промысловиком, он тем не ме- нее воспринимал свое состояние как временное и стремился, накопив оленей, вновь вернуться в тундру. Если охотник-хант, испытывая нужду в транспортных оленях, нанимался в работ-

52

ники к ненцу-оленеводу, смена его хозяйственных ориентации зачастую была окончательной.

Трудно представить хозяйство как действия отдельных людей, однако иной подход не позволит разобраться в замысловатых формах хозяйственных объединений. Для каждого участника <объединение> (во всяком случае до эпохи коллективизации) представлялось не обязательным требованием, а лишь возможностью удобного взаимодействия. За исключением семьи, все остальные формы ХО были временными. На протяжении жизни одного человека его производственные связи могли видоизменяться в зависимости от экономической состоятельности, места жительства, установления новых или утраты прежних родственных, брачных, соседских и иных контактов. Повседневной хозяйственно- бытовой практике оленеводов и промысловиков свойственно в большей степени разъединение, чем объединение.

Основу ХО составляли способы совместного природополь- зования, поэтому конкретные формы объединений следует со- относить с рассмотренными выше типами ХК [Головнев, Пе- ревалова, 1988; Головнев, Конев, 1989].

Состав ненецкоготундрово -оленеводческого ХО менялся в зависимости от сезона и территории кочевий. В начале лет- него полугодия из 2-3семей образовывались стойбищангэсы, совместно содержавшие оленей в период отела и последую- щих касланий. На июль-августнгэсыпреобразовывались в коллективы из3-12 семейнгоб'нгэсурма(объединенное стойбище), создаваемые для окарауливания стад в комарное время. К осени 'объединенные стойбища' распадались на группы из 1-2 семейтаха'ва(направляющиеся в разные стороны) илитэрангу(выделяющиеся), существовавшие до весны. С началом миграций на севертаха'ва,состоявшие более чем из одного хозяйства, разделялись на отдельные семьинарава(ве- сенние), осуществлявшие короткие и частые перекочевки в направлении летних пастбищ, где поздней весной из 2-3 нарававновь создавалисьнгэсы.

Помимо коллективов, складывавшихся для нужд олене- водства, тундровое ХО дополнялось временно образуемыми промысловыми группами. В составе летнего,нгоб'нгэсурма выделялась группа из членов 1-2 семей, задерживавшаяся в ходе перекочевок у водоемов и занимавшаяся рыболовством. В августе для загонной охоты на линную водоплавающую дичь создавался коллектив численностью до 50 человек, собирав-

53

шихся со всей округи наябторма(гусиные угодья). Пушной промысел осенью и зимой проводился группой из 2-3охот- ников,ханинеда, формировавшейся в рамках стойбищата- ха'ва.В феврале проходила облавная охота на песца(талара- ва), вкоторой участвовало 25-50 охотников из различных стойбищ. Остальные хозяйственные занятия (собирательство, домашние промыслы, обработка продукции, торговые рейды) осуществлялись силами 1-2 семей.

Ненецкое тундровое ХО было настолько же изменчиво, насколько подвижен образ жизни кочевников. Ядром его вы- ступала отдельная семья, в течение года вступавшая во вре- менные производственные контакты с 25-50 другими семь- ями. Условием подобной частнохозяйственной автономии было наличие стада, состоявшего из 400 и более оленей, количест- ва, необходимого для передвижения и пище-сырьевого обес- печения, воспроизводства поголовья и его выпаса.

В крупных объединениях нуждались олени, а не оленево- ды. В зависимости от экологической (а не социальной) обста- новки ненцы стремились обеспечить возможно полную естес- твенность выпаса. В благоприятных условиях, где не было нужды создавать оленью <карусель> в комарный период,нгоб' нгэсурмане образовывались. Например, на Хэхэ-нго (о-в Литке), где олени, как бы не бегали от комаров, <дальше моря не уходят>, на лето располагается лишь одно пастушес- кое хозяйство.

Социально-производственный мотив был ведущим при со- здании дважды в году крупных облавных коллективов в фев- рале(таларава)и августе(ябторма).В обоих случаях про- водилась загонная охота, рассчитанная на единовременную, <хищническую> добычу [описание см. Шренк, 1855. С. 244; Житков, 1912. С. 33-36; Курилович, 1934. С. 137]. Обе облавы были финальными аккордами зимнего и летнего хо- зяйственных полугодий, после чего кочевники оставляли в покое опустошенные промысловые угодья до следующего года. Если пастушеская деятельность, в основном индивидуальная> была ориентирована на сохранение стада, то промысловая, преиму- щественно коллективная,- на неограниченное потребление природных ресурсов.

Арктическое ХО, образуемое северотундровыми мало- оленными ненцами, состояло из взаимосвязанных подгрупп: ханинеда(коллектива морских зверобоев из 4-5 семей), ха- лямгадабада(группы рыболовов из2-3 семей) иты-нгэсы

54

(стойбища пастухов из 2-3семей). Эпизодически для про- мысла дикого оленя складывался коллектив из 8-10 загон- щиков и 3-4 лучников-копейщиков. Ранней весной форми- ровались группы из 4-7 промысловиков для охоты на белого медведя. Арктические хозяйства совместно с тундрово-олене- водческими принимали участие в летних облавах на линкую дичь и зимнейталараве.

Ведущим занятием арктического ХО была охота, рыбо- ловство выдвигалось на первый план ранней осенью, когда осуществлялся промысел поднимающегося на нерест омуля. Пастушеский коллектив создавался на летнее время, Когда возникала необходимость объединения стад, иногда олени пе- редавались на выпас тундровым пастухам. В зимнее полуго- дие каждый владелец самостоятельно окарауливал и исполь- зовал свое стадо. Иногда поводом к объединению выступали не столько производственные нужды, сколько природно-кли- матические условия (морозы, недостаток топлива), вызывав- шие необходимость совместного проживания в одном чуме нескольких семей. Кроме того, обменные связи между раз- личными подгруппами ХО создавали единое, хотя и весьма зыбкое, потребительское пространство.

Поскольку, в отличие от крупностадного оленеводства, про- мыслы не обеспечивали эколого-хозяйственной автономии от- дельных семей, арктические стойбищные общины были связа- ны более прочными социальными узами, чем тундрово-олене- водческие. Некоторым из них была свойственна специализа- ция на товарных промыслах (добыче пушного или морского зверя), открывавшая возможность обменным путем наращи- вать оленное поголовье и тем самым со временем переориен- тироваться на тундровое оленеводство. Нестойкость аркти- ческих сообществ обусловливалась и потребностью отдельных семей изредка откочевывать к границе лесов для торговли и заготовок ремесленной древесины.

Подобно арктическому, ненецкоеюжно-тундровое ХО ос- новывалось на промыслах: летнем рыболовстве, охоте на пти- цу, пушного зверя, собирательстве, при вспомогательной роли оленеводства. В отличие от арктического южно-тундровое ХО было немногочисленно: состояло из 1-2 семей, обычно соби- равшихся на стойбищах -тангоч, по 4-8 и более хозяйств. Объединяющими факторами в данном случае являлись рыбо- ловные угодья, потребность во взаимопомощи. Составтангоч постоянно обновлялся за счет перехода отдельных семей к

55

оленеводству или, наоборот, оседания на стойбище разорив- шихся тундровиков. Свои небольшие стада южно-тундровые жители передавали на летний выпас пастухам; нередко один из мужчин (членов ХО) присоединялся на лето к тундровому нгэсыв качестве сезонного работника и стража оленеводчес- ких интересов своих соседей потангоч.

Малочисленные южно-тундровые хозяйственные группы, включавшие обычно 1-2 семьи, вполне соответствовали мас- штабам их промысловой практики, основанной, с одной сторо- ны, на добыче мелкого зверя и дичи, с другой, на пестроте хозяйственного цикла. Именно южно-тундровые жители про- водили охоту на зайца и куропатку, которой пренебрегали тундровые оленеводы. В экохозяйственном отношении они оказывались промысловой периферией крупностадного олене- водства, <подбирая колоски> за пастушескими хозяйствами. Поэтому южно-тундровоетангочтрудно назвать самостоя- тельной общиной или иным <объединением>. Каждая из вре- менно проживавших на стойбище семья была связана в боль- шей степени с одним из оленеводческих нгэсы, где находились ее олени, чем с соседями по тангоч.

Основным звеномлесотундрового ХО была создававшая- ся из 7-10 семей рыбопромысловая неводная артельюрчан- дер(у косяков рыбы живущие). Лесотундровые стойбища, состоявшие иногда из несколькихюрчандер,именовалисьедо- ма(рыбуловящие, бедствующие, нищенствующие) или подобно южно-тундровым -тангоч.Олени лесотундровых жителей передавались на летний выпас тундровым пастухам. В зимнее полугодиеюрчандерразделялись на группы, состоявшие из 1-2 семей(таха'ва)и вели самостоятельное промыслово- оленеводческое хозяйство. Нередко, правда, и в зимнее время лесотундровые семьи проживали совместно по 2-5 в одном чуме и по 4-10 на одном стойбище. Фактором складывания подобных объединений, помимо бытовых и хозяйственных мотивов (экономии тепла, нехватки зимних меховых нюков для чума, эпизодической взаимопомощи), была близость фак- торий, русских и коми селений.

Юрчандер,состоявшие из ненцев и хантов, формирова- лись на основе русского рыбопромышленного предпринима- тельства; руководителями артелей зачастую выступали русские. Юрчандеррасполагались и занимались неводным ловом на пустовавших прежде угодьях- песках и салмах. Подобный промысел у берегов Обской и Тазовской губ стал возможен

56

благодаря распространению от русских крупных неводно-се- тевых снастей, дощатых лодок-неводников, а также средств хранения и сбыта улова.

ХОлесных ненцев (пян-хасава) характеризовалось мало- численностью и постоянством состава. Один и тот же 1-2- семейный коллектив осуществлял как выпас стада, так и весь цикл промысловых занятий. Если тундровые пастухи на ко- марный период объединяли стада, то лесные ненцы применяли другой прием летнего окарауливания - сооружали дымоку- ры. Иногда малооленные семьи передавали свои стада на лет- ний выпас зажиточным оленеводам. Практически ХО не от- личалось от домохозяйства и потому называлосьмяд'чер- 'обитатели чума'. Усилий 1-2 семей было достаточно для запорного и неводного рыболовства. Охота на дикого оленя с манщиком или маскировочным щитомлатапроводилась ин- дивидуально. Даже августовские облавы на линную птицу в приобской тайге значительно уступали по масштабам тундро- вой охоте, предполагая участие охотников из 2-4 семей.

Таежно-ненецкое хозяйство почти не зависело от торгов- ли и обмена, будучи натуральным в большинстве отраслей, от оленеводства до собирательства (пушной, преимущественно беличий, промысел не был ведущим занятием). Каждоемяд'чер самообеспечивалось и не нуждалось в тесных экономических связях с себе подобными и иными соседями. На этом основан феномен <таинственности> лесных ненцев, предпочитавших не искать, а избегать внешних контактов. Этому же способство- вали постоянство и изолированность территорий сезонных ко- чевий пян-хасава. Вместе с тем, благодаря ограниченным паст- бищным потребностям, стойбища располагались относительно близко друг от друга и составляли непрерывную <живую цепь>. Сгустки этих связей были приурочены к богатым рыбоугодь- ям Нум-то и Пяку-то, где в летнее полугодие собиралось до нескольких десятков семей лесных ненцев.

Ядромугорского приречно-таежного ХО являлась рыбо- ловная артельсай-палты ёх(невода-запора люди) илитух- тыты ёх(загораживающие неводом люди), насчитывавшая 2-7 семей (5-15 промысловиков). Артель собиралась на период летнего лова в поселении или сезонном стойбище по- близости от неводного песка или нескольких неводно-запор- ных угодий. До вскрытия рек прибрежно-таежные ханты и манси, покинув зимние селения, переезжали на Обь. В тече- ние лета участникисай-палты ёхвели совместный и индиви-

57

дуальный промысел, одновременно занимаясь охотой на водо- плавающую дичь (поздней весной), сбором ягод и кедрового ореха, домашним ремеслом. Наряду с неводной артелью, сло- жившейся под воздействием русского предпринимательства, во многих районах в период с июля по сентябрь формирова- лись многочисленные сообщества рыболовов по сооружению и опромышлению больших запоров-варов (вартерта ёх),вклю- чавшие до 20 (на Средней Оби) или 40 (на Нижней Оби) участников. Эти традиционные объединения в течение 18- 20 вв. постепенно уступали место неводным артелям.

На зимний период рыболовные объединения распадались, и каждая семья вела самостоятельное хозяйство: подледное рыболовство, охоту на боровую дичь, лося, пушного зверя. Лишь в отдельных случаях приречно-таежные жители устра- ивали коллективные промысловые рейды для загона лося или добычи медведя. Совместная деятельность в зимнее время была затруднена в связи с ограниченными транспортными возмож- ностями: пешее, упряжное (на собаках) или санное (на лоша- дях) передвижение по тайге предполагало индивидуальное опромышление и обустройство определенного небольшого учас- тка таежных угодий, отстоящего недалеко от поселения.

Приречно-таежные ханты и манси обычно проживали в многолюдных юртах, насчитывавших свыше десятка домохо- зяйств, что обусловливалось связями по совместному исполь- зованию угодий (больших варов и неводных песков), традици- ями обобществленного распределения (раздача излишков про- мысловой добычи), сложившимися соседскими и родственны- ми узами, а также контактами с близлежащими администра- тивными центрами и торгово-предпринимательскими пункта- ми. Тем не менее подобные поселенческие объединения не являлись целостными хозяйственными образованиями. Напро- тив, теснота обусловливала размежевание угодий и дробление промысловых групп.

ХОглубинно-таежных хантов включало жителей несколь- ких небольших селений, состоявших обычно из 1-2 домохо- зяйств. Временно образуемые промысловые группы в вер- ховьях таежных рек насчитывали подчас до 10 человек: до 7 взрослых охотников собирались <шевелить> медведя(моми- кохат-мытьхатилимени-вуетети-ёх), 5-8 - устраива- ли загоны лося или дикого оленя по насту(венли яхан веняга, ар мир похлакунтатиликурын-вой-выльты ёх), 5-10 - отправлялись в дальние урманы за пушным зверем(аркасы).

58

Совместно, <народным словом> -мыр кель[Шатилов, 1931. С. 146-147], решались вопросы, связанные с посещением ярмарок, уплатой ясака.

Постоянство хозяйственных связей глубинно-таежных про- мысловиков обеспечивалось, несмотря на их разреженное рас- селение, транспортной подвижностью. Оленные упряжки поз- воляли им осваивать богатые дальние угодья, прокладывать путь к которым удобнее и безопаснее коллективно (подобные обстоятельства принимались во внимание и при посещении сугланов-ярмарок). Сами же промыслы, охота на лося (осенью) или пушного зверя, проводились индивидуально; лишь весен- ний загон копытных по насту и <заламывание> медвежьих берлог предполагали объединение действий промысловиков. Рыболовство также осуществлялось преимущественно силами одной семьи, за исключением довольно редких случаев поез- док <верховских> хантов на обскую рыбалку, где они влива- лись в группы неводчиков или 'людей больших варов'.

Североселькупский вариант глубинно-таежного ХО выде- лялся особенностями рыбопромыслового цикла, прежде всего практикой круглогодичного лова ввиду отсутствия замора в верховьях Таза. Более весомая доля рыболовства обеспечива- лась и более многочисленными промысловыми коллективами: подледную неводьбу на запоре осуществляли 5-6 взрослых мужчин(нэкасполь кэльче кум),сооружение и о про мышле- ние летнего большого запора - члены 2-3семей (кэльче кум).Загон лося или дикого оленя по насту проводился как индивидуально, так и группой из 2-5 охотников(сурчи кум). По оценке В. В. Лебедева, производственный коллектив се- верных селькупов более чем вдвое превышал размеры семьи (в среднем 14,6:6,5) и нередко совпадал с большой семьей [1980. С. 82-85].

Таежно-предуральское ХО, представленное северными ман- си и североуральскими хантами, состояло из нескольких се- зонных групп. В течение зимы формировались коллективы пушнодобытчиков из 2-5 человек(юрт махум),отправляв- шиеся в предгорные урманы на промысел соболя и белки, а также группы медвежатников в составе 3-4 человек(юртом воеха хонтас).В период с ледостава до ледохода на лучших рыболовных угодьях, например, устье Ляпина, устанавлива- лись большие запоры, объединявшие до нескольких десятков человек. Нередко семья разделялась на части, одна из кото-

59

рых занималась преимущественно рыболовством и домашними ремеслами, другая - охотой на дальних угодьях.

В летнее полугодие происходило перераспределение со- става ХО. В конце весны силами <всего мира> (поселковой общины) сооружались большие запоры(арпи акаетватэ махумилимиран арпи), одновременно на малых речках уста- навливались индивидуальные заграждения и ловушки. В июле- августе на старицах и песках проводилась неводьба при учас- тии 3-6 человек(ак толпын махум).Выпасом оленей, объединенных в стада до 1000 голов и отогнанных в горные тундры Урала, занимались пастушеские группы из 1-2 се- мей.

В целом таежно-предуральское ХО на различных этапах годового цикла включало до двух десятков семей. Если при- речно- и глубинно-таежные хозяйственные группы в течение года последовательно сменяли друг друга, то предуральские действовали одновременно, взаимодополняясь и образуя еди- ный комплекс. Подобно тундровой, северопредуральская хо- зяйственная система представляла собой <иерархию> произ- водственных групп, ядром которой являлись коллективы охот- ников и оленеводов, устойчивым фоном - сообщества рыбо- ловов.

Южно -таежное хозяйство кондинских манси и иртышских хантов за период российской колонизации оказалось много- планово вовлечено в рыночные отношения, более или менее постоянные связи с соседним русским старожильческим и си- бирско-татарским населением. Производственные сообщества в южной тайге являлись не столько самостоятельными тузем- ными ХО, сколько участниками смешанной экономики, осно- ванной на торговле. В этих условиях хозяйственная группа обычно совпадала с небольшой поселенческой общиной, вклю- чавшей не более 2-7 домохозяйств или семьей. Главные виды занятий - охота, запорное рыболовство, товарное собира- тельство - осуществлялись силами 1-2 семей; летняя не- водьба предполагала соучастие3-4 человек, установка ма- лых запоров (арп) -- 2-3, пушнодобыча, осенняя охота на копытных, промысел таежной дичи, сбор ягод и орехов прово- дились в основном индивидуально; исключения составляли весенние загоны диких оленей, в которых участвовало по 2- 5 охотников, и рыболовство на больших запорах, осуществляв- шееся силами 5-7 промысловиков.

60

Сходный стиль хозяйствования был характерен и для южных (нарымских) селькупов. Преобладание индивидуальных спо- собов промысла у них распространялось даже на лов линной утки, тогда как для северных самодийцев облавная охота на линкую дичь являлась едва ли не общественным ритуалом. Вместе с тем отдельные виды занятии - охота на медведя или лося - нередко проводились группами в составе 2-5 человек. В некоторых случаях объединения создавались из экологических соображений: на Кети, например> во избежа- ние перепромысла охотники собирались в группы из 3-4 человек и в течение зимнего сезона перемещались поочередно по угодьям каждого из участников, чем обеспечивались, с од- ной стороны, добычливость промыслов, с другой - увеличе- ние срока покоя отдельных территорий.

Итак, туземное, как принято говорить, <промыслово-оле- неводческое> хозяйство> лишь внешне однообразно. Если в тундре коллективные промыслы предполагали неограниченное <хищническое> потребление ресурсов, то в тайге они зачас- тую имели обратное назначение сберегающего природополь- зования. Если индивидуальные промыслы в южной тайге со- ответствовали товаризованному хозяйству, то среди лесных ненцев, напротив, натуральному. Если целостная система тунд- ровой экономики основывалась на ключевой отрасли (круп- ностадном оленеводстве), то северотаежно-предуральская - на сезонно-территориальном сочетании нескольких отраслей. Иначе говоря, характер отношения человек - человек, во всяком случае применительно к хозяйственной деятельности, во многом зависел от нюансов отношения человек - приро- да, и формальное сходство (как и различия) ХО далеко не всегда соответствовали действительности.

*  *  *

Современное состояние традиционного хозяйства можно охарактеризовать как кризисное, хотя не везде уровень <раз- вала> ХК и ХО одинаков. Применительно к Северной Сиби- ри 1970-х годов Е. Е. Сыроечковский выделил 5 типов тра- диционного хозяйства, из которых к Западной Сибири отно- сится 4: 1) тундровый, основанный на крупном отгонном оле- неводстве в сочетании с пушным промыслом, рыболовством, охотой на пернатую дичь, причем оленеводству свойственна главным образом товарная ориентация развития; 2) лесотун-

61

дровый, сочетающий отгонное тундровое и более стационар- ное таежное оленеводство, рыболовство, пушной промысел, звероводство, сбор дикорастущих и в очень небольшой степе- ни подсобное сельское хозяйство;3)северотаежный, главной отраслью которого является охотничий (преимущественно <хо- довой>) промысел с использованием оленного транспорта; в небогатой северной тайге площадь промыслового участка до- стигает 300-500 кв. км; 4) среднетаежный, отличающийся от предыдущего прежде всего меньшей площадью индивиду- альных охотничьих угодий (100-200 кв. км), которая опро- мышляется как на оленном транспорте, так и пешком [1974. С. 354-356].

В приведенной типологии отмечены различные, наиболее примечательные с точки зрения автора, характеристики хозяй- ства коренных жителей. Разнородность признаков в данном случае представляется не методическим промахом, а заслужи- вающим внимания показателем <перекосов> в самих ХК. Примечательно, например, что автор <не заметил> прибреж- но-таежного ХК, подчеркнул синтетический (традиционно- неотрадиционный) облик лесотундрового хозяйства, опреде- лил товарную ориентацию развития тундрового оленеводства.

Действительно, товаризованное с 18 в. хозяйство рыболо- вов крупных рек к настоящему времени настолько модернизи- ровано, что его трудно назвать традиционным, а сами приоб- ские ханты и селькупы в значительной мере стали по этничес- кому облику <советскими>. Лесотундровый ХК преобразован в ином отношении: местные ненцы и ханты сохраняют тради- ционные черты благодаря <подпитке> со стороны соседнего тундрово-ненецкого и таежно-угорского населения, хотя эко- номические приоритеты здесь принадлежат русскому, коми, татарскому и иному пришлому населению. Главная черта то- варизации тундрового оленеводства - совхозный полуприну- дительный забой оленей - является не столько экономичес- кой, сколько административной мерой (в последние годы это обусловлено и нарастанием пастбищного голода). И все же подавляющее число пастухов стремится к сохранению и нара- щиванию поголовья оленей. Охотно торгуя рыбой и пушни- ной, они весьма сдержаны в продаже оленей на забой (тор- говля шкурками пешек и с недавнего времени пантами общей картины не меняют). Примечательно, что в условиях паст- бищной тесноты многие хозяйства вместо, казалось бы, про- стого и выгодного решения продажи лишних оленей, склоня-

62

ются к другому - сокращению маточного поголовья и нара- щиванию количества транспортных быков-кастратов. Психо- логии тундрового собственника свойстве> еще один <пара- докс>: избегая продажи оленей, пастухи регулярно забивают их для собственного потребления, не скупятся в ритуальных жертвоприношениях и закланиях оленей по поводу гостевых и иных торжественных трапез.

Арктический ХК, выделенный Е. Е. Сыроечковским для русского населения Таймыра, эскимосов и отчасти чукчей, в настоящее время сохранился на западносибирском Севере лишь в отдельных проявлениях. Связано это с межсовхозным пере- распределением пастбищных площадей на Ямале и Гыдане, по которому в северных районах полуостровов постоянна выпаса- ются личные и общественные стада оленеводов Сеяхи и Гыды, тогда как прежде эти территории (по крайней мере в зимнее полугодие) были <монополией> немногочисленных арктичес- ких промысловиков. Ныне морской промысел становится все менее добычливым; многие оленеводы вынуждены оставлять стада и отправляться во льды или открытое море на поиски морского зверя, поскольку недостаток прочных упряжных рем- ней, изготовляемых из его кожи, стал настоящим бедствием для оленеводов.                                                         

Южно-тундровый ХК сохранился более целостно благо- дарятому, что советские мероприятия по изъятию оленей и ограничению размеров личных стад (в 30-70-е гг.) не слиш- ком нарушили его структуру, он состоял и доныне состоит из слабообеспеченных промыслово-оленеводческих хозяйств (при- мечательно, что самый архаичный тип хозяйства оказался на- иболее жизнеспособен в условиях советизации). В то же вре- мя большинство представителей этого ХК стали жителями поселков, т. е. по характеру деятельности приблизились к ле- сотундровым промысловикам. Кроме того, его пространствен- ные рамки заметно сузились, так как южная тундра (особенно ямальская) более других заполярных территорий пострадала от промышленных разработок.

Таежно-ненецкий, таежно-предуральский и глубинно-та- ежный комплексы, благодаря относительной удаленности от административно-экономических центров и уже упоминавшей- ся транспортно-оленеводческой <автономии>, не утратили тра- диционном основы, хотя и подверглись деформации вследст- вие отчуждения огромных площадей промысловых угодий под индустриальное освоение. В течение 20 в. происходили вы-

63

нужденные переселения отдельных туземных групп: то во из- бежание соседства с административными центрами, то, наобо- рот (в зависимости от нравов и интересов), в стремлении быть поближе к этим центрам, то в поисках новых промысловых угодий взамен прежних, занятых под промышленность. Ка- зымские ханты переселялись на Назым и в верховья Пура, тромъеганские и юганские - на Демьянку, ваховские - на Таз, аганские и тромъеганские - на Пяку-то, пимские - на Нум-то. В ряде случаев по административной прихоти кореи- ные жители были лишены или серьезно ущемлены в возмож- ности ведения традиционных отраслей. Например, оленное поголовье северососьвинских манси в 1964 г, было <безвоз- мездное передано саранпаульским жителям (в основном коми), в связи с чем ныне для манси затруднено освоение богатой предгорной тайги, а <проблема> возвращения стада перебра- сывается из одного административного тупика в другой [Се- верная Сосьва> 1992.С. 51-52]. На угодьях толькинских селькупов расположились бригады Пуровского рыбозавода, наглухо перекрывающие мощными сетевыми снастями мигра- ционные пути рыбы и ставящие под угрозу сохранение неког- да богатой экосистемы проточных озер. Земли сургутских хантов сплошь изрезаны железными и автомобильными доро- гами, линиями продуктопроводов и электропередач.

В наиболее сложном положении оказались кондинские манси и обские селькупы - носители южно-таежного ХК (практи- ковавшие примерно тот же тип хозяйства нижнеиртышские ханты уже прекратили свое этническое существование). Из фонда традиционной культуры они сохранили лишь отдельные навыки или реликты. Их хозяйственная деятельность пред- ставляет собой смесь элементов туземного> русского, тюркского и советского образцов. Их исконные земли давно освоены (с 17 в.) и переосвоены (в 20-30-е гг. 20 в.) несколькими потоками пришлого населения, которое уже может считаться старожильческим и обладать равными с туземцами правами на пользование угодьями. В течение 20 в. таежные массивы по- несли огромный ущерб от почти сплошных лесоразработок. За единичными исключениями здесь не осталось коренного населения, ведущего традиционный образ жизни.

Итак, из отмеченных применительно к началу 20 в. ХК в настоящее время жизнеспособностью характеризуются тундро- вый (оленеводческий), южно -тундровый, таежно-ненецкий, та- ежно-предуральский и глубинно-таежный типы хозяйства. Все

64

они в большей (тундровый) или меньшей (глубинно-таежный) степени основываются на оленеводстве. Главными препятстви- ями восстановления промыслов являются ведомственная раз- общенность ХК (к примеру, часть тундровых ненцев числит- ся оленеводами, часть - охотниками; одни селькупы фор- мально занимаются рыболовством, другие - охотой) и <стран- ная> организация производств, благодаря которой на р. Таз, например, нерентабельна добыча соболя. Однако и в случае преодоления этих преград хозяйство коренного населения ока- жется в нелегком противоборстве с рынком, которое, как вид- но из истории, не сулит туземным традициям долговечности.

НАРОДЫ И ЯЗЫКИ

Как с геологии и палеонтологии начинается история взаи- модействия человека и природы, так с этногенеза ведется по- иск истоков самобытности народов. Не случайно время от времени этногенетика приобретает политическую значимость, особенно в тех случаях, когда возникают территориальные споры. Не случайно в отечественной науке вопросы проис- хождения, как отмечают зарубежные наблюдатели, многие десятилетия занимали ключевые позиции [см. Dolitsky, 1990. Р. 228].

КОНТУРЫ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ АРЕАЛОВ

По наиболее распространенной версии, Западная Сибирь осваивалась уральцами (предками самодийцев и угров) с ме- золита (6 тыс. до н. э.), а в эпоху неолита (4 тыс. до н. э.) произошло отделение протосамодийцев от протоугров. В кон- це 3тыс. до н. э. из прафинно-угорского языка выделился праугорский, в котором с середины 1 тыс. н. э. обособились обcко-угорские языки. На рубеже эр из прасамодийской об- щности выделились северосамодийские (в том числе, ненец- кий) и южносамодийские (в том числе селькупский) языки [Чернецов, 1964; Косарев, 1981; 1984; Халиков, 1967. С. 28; Хайду, 1985. С. 159-160].

Этапам истории языка соответствует следующая археоло- гическая схема. В эпоху палеолита произошло заселение За- уралья, а в мезолите здесь сложилась среднезауральская куль- тура, составлявшая единую общность с культурами Среднего

3     Говорящие культуры                                          65

Приуралья. Неолитические комплексы 5-4 тыс. до н. э. сформировались, по-видимому, на местной основе, причем к концу периода в них достаточно отчетливо выразились по край- ней мере две линии развития, представленные памятниками полуденковского и боборыкинского типов. В энеолите (второй половине 3- начале 2 тыс. до н. э.) в Зауралье выделилось несколько сформировавшихся на местной неолитической базе культур: шапкульская, липчинская, андреевская, аятская и др. Они могут быть отнесены к двум - липчинско-ботайскому и андреевско-волвончинскому культурно-хронологическим гори- зонтам, соответствующим двум этапам развития восточно- уральской общности. К началу 2 тыс. до н. э. относятся тун- дровые памятники йоркутинского типа [Корякова, Кокшаров, 1991. С. 36-37;Кокшаров, 1993. С. 88-90; Лашук, Хло- быстин, 1986; Косинская, Федорова, 1994].

В эпоху бронзы в предтаежной и южно-таежной полосе от низовьев Томи до Тюменского Притоболья распространился комплекс культур самусьско-кротовского типа, сложившихся на основе отступающе-накольчатых традиций. В северной тайге сформировалась сартынъинская культура, унаследовавшая мест- ные гребенчато-ямочные традиции неолита и энеолита. В ле- сотундре и тундре обособилась ортинская культура, генети- чески связанная с Припечорьем. Во второй-третьей четверти 2 тыс. до н. э. отмечается синхронное существование поздних сартыньинских, поздних полымьятских, ташковских и коптя- ковских культурных комплексов Зауралья и Притоболья с кротовским - в Прииртышье, степановским и самусьским - в Приобье и Прииртышье. Южно-таежное Обь-Иртышье к концу 2 тыс. до н. э. оказалось в ареале влияния андроноид- ных культур. В конце бронзового века в тундре сложилась хэяхинская, в северной тайге - атлымская культуры. В по- следней трети 2 тыс. до н. э. в предтаежной и южно-таежной зонах сформировался андроноидный массив, в пределах кото- рого выделяются родственные культуры: черкаскульская - в лесном Зауралье, сузгунская - в таежном Прииртышье, па- хомовская - в лесостепном Тоболо-Иртышье, еловская - в лесном и лесостепном Приобье. На заключительном этапе бронзового века на Оби и к востоку от Иртыша сложился ирменский культурный комплекс, в Зауралье - межовский, к северу - позднесузгунский и крестовый [см. Косарев, 1987; Лашук, Хлобыстин, 1985; Васильев Е. А., 1982; Корякова, Кокшаров, 1991].

66

Эпоха железа разделяется на семь этапов: белоярско-ва- сюганский (7-4 вв. до н. э. - 3 в. до н. э.), кулайский (3 в. до н. э. - 3 в. н. э.), карымский (3-4 - нач. 6 в.), зеленогорский (6 - нач. 8 вв.), кучиминский (8-9 вв.), кинтусовский (конец 9 - сер. 12 вв.), сайгатинский (сер. 12 - 16 вв.). В течение всего этого времени существовала обь- иртышская культурно-историческая общность, явившаяся ба- зой формирования как угорских, так и самодийских народов [Федорова Н. В., 1978; Зыков, Федорова, 1993. С. 65- 66]. В ее пределах продолжают развиваться местные тради- ции. Так, в Нижнем Приобье на основе атлымско-хэяхинских комплексов сформировался усть-полуйский, в Зауралье из сочетания межовского и гамаюнского - иткульский, в При- обье на базе кулайского - релкинский и т. д. В Северном и Среднем Зауралье отмечается влияние приуральских тради- ций, например, в облике дуванского (молчановского) и сме- нившего его юдинского комплексов. Средневековые памятни- ки тундры (тиутей-салинского, хаэн-салинского и иных вари- антов) характеризуются связями как с западносибирской тай- гой, так и европейской тундрой [см. Чернецов, 1957; Косарев, 1987; Могильников, 1987; 1990; Чиндина, 1984; 1991].

Даже краткий перечень археологических традиций При- обья позволяет заметить основные контуры древних культур- но-географических ареалов, разделяемых условными гранями, проходящими в широтном отношении по полосе редколесья (лесотундры) и южной тайге, а в вертикальном измерении (в пределах средне- и южно-таежной территорий) между Ура- лом и Иртышом, Иртышом и Обью.

Горизонтальная грань, отмечаемая на широте лесотундры, вэпоху развитой бронзы отделяет сартыньинскую культуру от ортинской, в финальной бронзе - круг хэяхинских памят- ников от атлымских, в железном веке - усть-полуйский ком- плекс от памятников арктической тундры. Южно-таежная го- ризонталь отделяла в период развитой бронзы самусьско-кро- товский ареал от сартыньинского, в финале бронзы - андро- ноидную общность от атлымской, в эпоху раннего железа - саргатскую от кулайской. Самые археологически яркие и ис- торически значимые события - расцвет самусьской или ан- дроноидной общностей, образование Сибирского Ханства или цепи русских острогов-городов происходили главным образом по южную сторону этой грани, лишь опосредованно затраги- вая судьбы Севера.

3*                                                         67

Два вертикальных рубежа условно разделяли таежное Обь- Иртышье на три провинции: Зауралье (западную), Приир- тышье (центральную) и Томске-Нарымское Приобье (вос- точную), частично пересекая южно-таежную горизонталь и тем самым создавая сложную картину широтно-меридианаль- ных культурных взаимодействий. Уже в неолите контуры за- падной провинции обозначились комплексом памятников со- сновоостровского типа, а затем, в энеолите, липчинской куль- туры. Здесь формируется восточноуральская культурно-исто- рическая общность.

В эпоху ранней бронзы эти три ареала (провинции) ха- рактеризовались различными традициями: аятской и андреев- ской (западная), гребенчато-ямочной (центральная), игреков- ской (восточная). В период развитой бронзы трем провинци- ям соответствовали черкаскульская (андроноидная), сузгунс- кая и еловская культуры, в финале бронзы - межовская, позднесузгунская и позднееловская, на рубеже железного ве- ка - гамаюнская, завьяловская и молчановская, в эпоху ран- него железа - иткульская, саргатская и кулайская; в раннем средневековье - дуванская (молчановская), потчевашская и релкинская. В течение пяти тысячелетий три южно-таежные провинции сохраняли относительную культурную самостоятель- ность и были связаны, соответственно, с Приуральем, южным Прииртышьем и верхним Приобьем. Диапазон контактов та- ежных сообществ, таким образом, охватывал пространство между горными системами Урала и Алтая.

В целом в пределах тайги и тундры Приобья выделяется 5 устойчивых палеокультурных ареалов: 1) тундровый, 2) севе- ротаежный, 3) зауральский, 4) нижнеиртышский, 5) нарымс- кий (среднеобской). Можно представить следующий эскиз пространственно-временного распределения древних традиций:

68

Археологами высказано обилие предположений относитель- но этнической принадлежности перечисленных культур и це- лого ряда других. Например, потчевашская определялась как угорская, самодийская, утро-самодийская, утро-тюрко-само- дийская, усть-полуйская как утро-палеоазиатская, самодийс- кая, утро-самодийская. При простом коллекционировании раз- личных мнений может показаться, что Западная Сибирь засе- лялась самодийцами и уграми несколько раз. Между тем древ- ние уральцы, вероятнее всего, были первожителями края, и в течение нескольких тысячелетий все этнические события в северном Приобье были связаны с утро-самодийским миром.

С древности западный <чрезкаменный> путь был главным в этнокультурном освоении края. Часто упоминаемый южный фактор, безусловно, играл существенную роль в культуроге- незе Северо-Западной Сибири, особенно Нижнеиртышского и Среднеобского ареалов, однако его влияние сдерживалось экологическими обстоятельствами. Продвижение скотоводов в тайгу вдоль Иртыша и Оби (со времени их появления в степи) едва ли имело вид миграционного потока. В припой- менных районах Нижнего Прииртышья и Среднего Приобья они могли создать лишь временные оазисы своей культуры, а затем либо раствориться в среде таежных промысловиков, либо вернуться к югу. Река - стихия рыболовов, а не кочевников. Поэтому таежная промысловая культура не только не уступа- ла по жизнеспособности более <прогрессивной> южной куль- туре скотоводов и земледельцев, но при определенных обсто- ятельствах обнаруживала способность к встречной экспансии, как это случалось в эпоху поздней бронзы или раннего железа при продвижении на юг атлымской или кулайской традиций.

Как известно, с рубежа эр по евразийским степям с восто- ка на запад прокатывались непрерывные миграционные волны. Однако ни хунну, ни тюрки, ни монголы не проникали в глубь западносибирской тайги (за исключением, возможно, отдель- ных военных экспедиций). Их потоки <завихрялись> значи- тельно западнее в пространстве от Приуралья до Подунавья. Там, на Восточно-Европейской равнине, устанавливались бо- лее или менее постоянные связи между степняками и жителя- ми лесов, возникали смешанные политические режимы (Бул- гарское государство или монголо-татарские Орды), образо- вывались демографические <опухоли>. Оттуда начинался об- ратный миграционный поток, шедший по лесной полосе к Уралу и за Урал. По скорости движения он, безусловно, уступал

69

лавинам степных кочевников. Едва ли можно его представлять как тянущуюся от Поволжья до Приобья вереницу переселен- цев. Скорее он напоминал медленные волны, когда движется и колеблется лишь поверхность водной толщи, однако посто- янством этих колебаний определяется направленность общего движения.

Даже применительно к лесостепным территориям сомни- тельны словообороты <племена пришли>, <население ушло>, поскольку приходили и уходили отряды воинов или сборщи- ков дани, а основная часть населения оставалась на месте. Тем более устойчив был, вероятно, образ жизни таежных промыс- ловиков, равно как затруднительны какие-либо массовые (<пле- менные> или <фратриальные>) походы по буреломам и бес- счетным водоемам приобских лесов. Пожалуй, лишь в тун- дровой зоне, подобно степной, оказывались возможны быст- рые переселения. Но и они, по-видимому, начались не ранее появления крупностадного оленеводства, т. е. второй полови- ны 2 тыс. н. э.

Многие так называемые южные черты могли проникать на западносибирский Север как по Оби и Иртышу, так и через Урал, благодаря упомянутому миграционно-культурному <за- вихрению>. При этом они могли иметь даже алтайские исто- ки, но в зауральской тайге появиться с запада. Возможно, и степное, например скифо-сарматское, влияние передавалась в Приобье не через Прииртышье, как нередко представляется [см. Мошинская, 1978. С. 68-69], а через Приуралье. Первое знакомство угров со скотоводством могло состояться в При- уралье уже на рубеже3-2 тыс. до н. э. под влиянием фать- яновской и срубной культур [Смирнов, 1975. С. 184-189].

Таким образом, главная трудность этнического определе- ния археологических культур Западной Сибири состоит не в различении пришельцев от туземцев и не в установлении оче- редности и времени появления в Приобье самодийцев или угров, а в изучении механизма взаимодействий между отдель- ными группами угров и самодийцев. С каменного века до сегодняшнего дня происходит это взаимодействие в смене форм хозяйства, общественных отношений, явлений культуры при сохранении, с одной стороны, этнокультурного разнообразия, с другой - соседства угорских и самодийских сообществ.

70

ТЕРРИТОРИАЛЬНО-ЯЗЫКОВЫЕ ОБЩНОСТИ

Территория - <вместилище> народа в естественно-гео- графической среде. <Духом> народа обычно называют язык. В соотношении территории и языка (<тела> и <души>) выра- жаются наиболее приметные черты народов и их <живых куль- тур>. Не случайно на подъеме национального движения пер- выми встают проблемы территорий и языков.

В языке ненцев выделяется два диалекта (наречия): тунд- ровый и лесной. Тундровый диалект разделяется на западную, большеземельскую и восточную группы говоров. В западную группу включаются малоземельский, таманский, канинский и колгуевский говоры, в восточную - приуральский, ямальс- кий, надымский, тазовский и таймырский; промежуточное между западными и восточными группами положение занимает боль- шеземельский говор. Лесной диалект состоит из пуровского, ляминского и нялинского говоров [Терещенко, 1966. С. 394]. Хотя различия между диалектами сводятся в основном к фо- нетическим особенностям, они настолько велики, что взаимное понимание представителей обоих диалектов затруднено [Вер- бов, 1973. С. 4-190; Терещенко, 1965. С. 8-11]. Язык лесных ненцев в некоторых отношениях обнаруживает боль- шую близость с языками энцев, нганасан и селькупов, чем с тундровым диалектом [Вербов, 1973. С. 205; Хайду, 1985. С. 128]. Существенное влияние на ненецкое лесное наречие оказал и соседний хантыйский язык [Попова, 1978. С. 116- 119].

На тундровом диалекте говорит 95% (33 тыс. чел.) нен- цев, расселенных на территории площадью 1 млн. кв. км от Архангельска до Таймыра. При этом даже представители са- мых отдаленных друг от друга крайне восточных и крайне западных говоров без труда понимают друг друга. Говоры лесных ненцев, численность которых составляет около 1 тыс. чел. на территории площадью 40-50 тыс. кв. км, <в значи- тельно большей степени, чем говоры тундровых ненцев, утра- тили единство как между собой, так и с говорами тундрового наречия> [Терещенко, 1965. С. 8, 10]. Т. Лехтисало выделил в языке лесных ненцев семь говоров: р. Киселевской, р. Нить- сеей, нижнеляминский, рода Наханны, р. Сахалинской, р. Нялин и верхнепуровский. Правда, Г. Д. Вербов счел подобное де- ление чересчур дробным (основанным на учете территориаль-

71

но-родового распределения и даже индивидуальных особен- ностей произношения), ограничив число говоров тремя (на- званными в общей классификации) [Вербов, 1973. С. 123- 124]. П. Хайду выделил лишь два - восточный и западный варианты диалекта лесных ненцев [Hajdu, 1975. Р. 219].

Самоеды в 17 в.

составитель Б. О. Долгих [Общественный строй..., 1970, прил. 1]

-- европейские ненцы; - войкарская самоядь;

72

Языковая монолитность тундровых ненцев, по-видимому, обусловлена подвижным кочевым образом жизни, создающим условия для постоянного общения и взаимного перетока пред- ставителей различных групп (этим же обстоятельством пред- ойределена взаимная близость тюркских языков в степях Ев- разии). Естественно-географические рубежи, ограничивающие территории кочевий, оказывались и границами между говора- ми. К примеру, тиманский говор отделен от малоземельского рекой Индигой, малоземельский от большеземельского р. Пе- чорой, ямальский от надымского и тазовского р. Обью. На всех полуостровах: Канине, Ямале, Ненянг-Сале, Гыдане, Таймыре существуют обособленные говоры (как и на о-ве Колгуев).

Языковая самобытность населения каждого из полуостро- вов связана с режимом миграций: в летнее полугодие олене- водческие хозяйства откочевывали к северу в глубь тундры и на побережье арктических морей, в зимнее возвращались к границе лесов. Таким образом, лишь часть года (середина зимы) выпадала для общения различных групп, встречавших- ся на зимних маршрутах касланий. Этих месяцев (или даже недель), очевидно, было достаточно для сохранения языково- го единства между группами, а остального времени - для складывания говорных особенностей. По-видимому, существует зависимость между степенью языкового единства и уровнем подвижности населения (последний, в свою очередь, может быть условно выражен в размерах оленного поголовья): чем выше показатель <крупностадности>, тем обширнее террито- рия распространения одного говора (в Большеземельской или Ямальской тундрах), и наоборот, чем он ниже, тем многооб- разнее диалектная ситуация (на плато Нумто, в Тиманской, Канинской, Колгуевской и Малоземельной тундрах).

В языке селькупов выделяются два [Прокофьева, 1966. С. 357, 414] или три [Хайду, 1985. С. 134] наречия: северное (тазовско-баишенское) и нарымское (нарымско-кетское); в пос- леднем обособляются центральное (нарымское) и южное (кет- ское) наречия. Северное распространено по рекам Таз (сред- нем и верхнем течении), Турухан (с притоками Нижней и Верхней Баихой) и Елогуй. Нарымское (центральное) под- разделяется на тымско-нарымские говоры и диалекты сельку- пов рек Нюролька, Чижапка, Парабель, верховий Ваха и Ва- сюгана. Кетское (южное) включает говоры селькупов р. Кеть, натско-пумпокольский и чулымский диалекты. Ю. А. Морев

73

разделяет селькупский язык на пять диалектных групп:чу- мылькупы, шешкупы, сюссюкумы, тюйкумыи собственно селькупы,отмечая при этом, что <селькупский язык - свое- го рода абстракция из-за отсутствия единой языковой нормы; он бытует в виде безусловно конечного, но пока четко не  определенного числа диалектов и говоров> [Морев, 1990. С. 129-130]. Кай Доннер, изучавший в 1911-1913 гг. язык селькупов, обнаружил особый говор едва ли не в каждом южно- селькупском селении: на Оби <каждой юрте свойствен особый диалект, и это обстоятельство представляется угрожающим для будущности языка в целом>; языковые <различия зачас- тую столь существенны, что обитатели соседних юрт не пони- мают друг друга и вынуждены общаться по-русски>; на р. Тым <почти каждая семья имеет собственный диалект и особый словарный фонд>. Среди тазовских селькупов Доннер разли- чал пять диалектов [Ооппег, 1926. 8. 46, 63, 144].

Карта-схема расселения селькупов до 17 в.

[Пелих, 1981. С. 13]

1 - соргула; 2 - сельгула; 3 - чумульгула; 4 - сюсигула; 5 - канбангула; 6 - тегула; 7 - шиешгула; 8 - пайгула

Применительно к 17 в. Г. И. Пелих реконструировала пространственные очертания восьми диалектно-территориаль- ных групп:чумульгула, сюсигула, шиешгула, сельгула, те- гула, соргула, пайгула, кайбангула[1981. С. 8-23]. Племя соргула,расселенное на северо-западе селькупского мира, после разгрома Пегой Орды частично ушло вверх по Оби, частично на Таз, Турухан и левые притоки Енисея; возможно,соргула

74

говорили на карасинском диалекте, который, по оценке Е. А. Хелимского [1976. С. 203], являлся ныне исчезнув- шим карасинским говором тазовского диалекта селькупского языка.Сельгуладо 17 в. населяли васюганско-ваховское При- обье, впоследствии часть из них переселилась на Вах и Таз. Пайгулаобитали в томско-чулымском Приобье, позднее часть из них сдвинулась в Туруханский край, часть подверглась тюркизации и русификации. Территорией первоначального расселенияшиешгулабыло Васюганье, впоследствии занятое хантами. Устье Кети и прилегающее побережье Оби занимали тегула,верховья Кети до истоков Сымакайбангула;со вре- менем бассейн Кети населилисюсигула.В течении Тыма про- живаличумульгула[Пелих, 1981. С. 23-74].

Карта-схема расселения селькупов в середине 19 в.

[Пелих, 1981, С 9]

Т - нарымские селькупы, 2 - тазовско-туруханские селькупы

75

В целом можно отметить, что диалектные группы сельку- пов в пространственном отношении соответствовали бассей- нам обских притоков Васюгана, Тыма, Кети и др. Дополни- тельными рубежами могли выступать условные границы верх- него (среднего) нижнего течения рек. Диалектное многообра- зие южных селькупов, как и предполагал К. Доннер, было одной из причин быстрого исчезновения в 20-м столетии на- рымского наречия. Северное же сохранилось значительно лучше и не только благодаря отдаленности тазовско-туруханского края, но и вследствие большей целостности языка. Последнее об- стоятельство, в свою очередь, обусловливалось более обшир- ной системой взаимообщения северных селькупов, практико- вавших оленеводство.

Территориально-языковые группы хантов и манси, рассе- ленных на территории площадью более 500 кв. км, представ- ляют собой сложный конгломерат диалектных групп, диалек- тов, говоров и подговоров. Степень языковой неоднородности среди обских угров такова, что ряд диалектных групп прирав- нивается к самостоятельным языкам, а для культурно-просве- тительных потребностей к настоящему времени разработано несколько вариантов литературного языка на базе обдорского (усть-обского), шеркальского (средне-обского), казымского, шурышкарского, сургутского и ваховского диалектов хантов, северного диалекта манси. Тем не менее и они не способны разрешить проблему внутриязыковых барьеров, к примеру: кондинским манси непонятен литературный язык, созданный на основе северомансийского диалекта.

Хантыйские диалекты принято разделять на три большие группы:

1. Северную, к которой относятся обдорский, сыгвинский, сынско-мужевский, шурышкарский, казымский и шеркальский диалекты;

2. Южную, в которую входят иртышский, кондинский и демьянский, а также обладающие признаками перехода к се- верной группе низямский и кеушкинский диалекты;

3. Восточную, которую составляют салымский, сургутский (тромъеганский, юганский, малоюганский, пимский), ваховс- кий, васюганский, вартовский диалекты.

У манси выделяется четыре диалектных области: 1. Северная, представленная северомансийским диалектом, который делится на сыгвинский (ляпинский), сосьвинский, об- ский и верхнелозьвинский говоры;

76

2. Западная, включающая диалекты Средней Лозьвы, Ниж- ней Лозьвы, Пелыма и Вагнля;

3. Восточная, к которой относятся нижне-, средне-, верх- не- и южно-кондинские диалекты;

4.  Южная с ныне исчезнувшим тавдинским диалектом [Хайду, 1985. С. 32-45].

Н. И. Терешкин предложил обособлять не три, а два  диалектных массива хантыйского языка: западный (собствен- но хантыйский) и восточный (кантыкский). В первом он вы- делил три основных наречия (усть-обское, приобское и при- иртышское), в восточном - два (сургутское и вах-васюганс- кое). Каждое наречие включает ряд говоров, состоящих из подговоров. Например, казымский и полноватский (усть-ка- зымский) подговоры относятся к казымскому говору приоб- ского наречия западной диалектной группы хантов [1966. С. 320-340]. Грань между западной и восточной диалект- ными группами настолько глубока, что впору говорить не только о <глубоких языковых различиях>, но и об их обособлении во всем, включая самоназванияханты/кантык.При этом за- падные диалекты сближаются с другими угорскими языками и  диалектами, а восточные - с неугорскими уральскими язы- ками [Терешкин, 1981. С. 4].

Особенностями мансийских диалектных групп обусловле- ны языковые барьеры между жителями различных областей: тавдинский диалект характеризуется как самостоятельный ман- сийский язык, общение кондинских и сосьвинских манси су- щественно затруднено или вообще невозможно [Баландин, Вахрушева, 1957. С. 6; Hajdu, 1975. Р. 121]. Таким образом, обско-угорским диалектным группам присущи признаки са- мостоятельного языка [Майтинская, 1966. С. 9].

3. П. Соколова предложила назвать крупные обско-угор- ские общности, соответствующие диалектным областям, эт- нографическими группами, а более мелкие, отличающиеся язы- ковыми особенностями на уровне диалектов и говоров,- тер- риториальными (территориально-диалектальными и террито- риально-говорными). Признаками этнографической группы являются компактная территория расселения, собственное эт- нонимическое самоназвание, особая группа диалектов (при- равниваемая к самостоятельному языку), своеобразие культу- ры, эндогамия. Для территориальной группы характерны за- мкнутый в речном бассейне ареал расселения, самоназвание географического характера, свой диалект (или говор), некото-

77

рое своеобразие культуры, значительное число внутригруппо- вых браков [1975. С. 186-210; 1990].

Рубежи угорской языковой <непрерывности> в какой-то степени соответствуют картине природной зональности. Диа- лектные области (группы) в основном соответствуют геогра- фическим провинциям, северные группы диалектов хантов и манси отделены от более южных среднетаежной гранью; в южно-таежной полосе, как и в случае с древними культурами, диалектная триада манси-ханты-кантык разделена вертикаль- ными <межами>, обособляющими территории Зауралья - Прииртышья - Среднего Приобья. Северные диалекты за- нимают более обширные ареалы, чем южные. К примеру, сре- ди манси на Северной Сосьве распространен один диалект, на Лозьве - три, на Конде - четыре. Хантыйские диалекты в основном совпадают с бассейнами притоков Оби и Иртыша (Казыма, Салыма, Васюгана и др.), хотя в ряде случаев эта зависимость условна. Так, язык хантов Тромъегана, Пима, Б. и М. Юганов, Сургутской Оби нередко характеризуется как единый диалект [Штейниц, 1935. С. 194]. Н. И. Терешкин также считает допустимым объединение языка сургутских пра- во- и левобережных хантов в одни агано-юганский говор [1966. С. 196].

Границы распространения диалекта в обско-угорской сре- де, как и в самодийской, определяются насыщенностью обще- ния. Оно измеряется не широтой контактов вообще, а объ- емом устойчивых (бытовых) взаимосвязей, которые в свою очередь обусловлены особенностями хозяйственного цикла (ХК и ХО). Примечательно, что у оленеводческих групп диалект- ные территории значительно обширнее, чем у прочих, напри- мер, у северных манси в сравнении с восточными или запад- ными. Заходящий далеко на юг оленеводческий клин в хан- тыйском массиве соотносится с территорией распространения обширного сургутского диалекта.

Если оленеводство обеспечивало общение в зимнее полу- годие, то летние связи проходили в основном по речным пу- тям. Чем большее число хозяйств выезжало в летнее время с верховий притоков на Обь и Иртыш на летнюю путину, тем более единообразной выглядела языковая ситуация. По-види- мому, оленеводческая связь в зимний период и рыбопромыс- ловая в летнее время при соседстве дельт Б. Югана, Тромъ- егана и Пима обеспечили относительную целостность сургут- ского диалекта. На неоленеводческой Конде, наоборот, хозяй-

78

Карта языкового дробления обско -угорских народов

составитель Е. Шмидт[1989. С. 9]

этническая граница манси этническая граница ханты граница массива диалектов граница диалекта граница говора

1. верхне-лозьвинский

2. средне-лозьвинский

3.нижне-лозьвинский

4. вагильский

5. нижне-сосьвинский

6. обский

7. низямский

8. атлымский

9. леушинский

10.  цингальский

11. нижне-кондинский

12. кондинский

13. иртышский

14. нижне-демьянский

15. верхне-демьянский

16. усть-иртышский

17. шурышкарский

18. усть-собский

19. куноватский

20. липрисовский

79

ственные циклы были замкнуты на отдельных участках, вслед- ствие чего сформировалось пять различных диалектов - че- тыре мансийских и один хантыйский.

Таким образом, территориальные (хозяйственно-транспорт- ные) и языковые ареалы во многом совмещались. Разумеется, они дополнялись и опосредовались другими видами связей (брачных, торгово-обменных, административных и др.). Кро- ме того, столь прямая взаимозависимость хозяйства и языка сложилась, по-видимому, уже в эпоху российской колониза- ции края, когда отошли на задний план значимые прежде системы связей - социально-политическая и культово-риту- альная.                         

ЭТНИЧЕСКИЕ ГРУППЫ

Сегодня сибирские угры называются хантами и манси, са- модийцы - ненцами, энцами, нганасанами, селькупами. Каж- дый из народов разделяется на группы, в большей или мень- шей степени самобытные по языку и культуре. Среди хантов насчитывается по крайней мере три подобных группы (север- ная, восточная и южная), среди манси - четыре (северная, Восточная, южная и западная). Различия между ними настолько существенны, что, по-видимому, <до недавних пор ханты не считали себя единым народом>, а у манси <процесс консоли- дации ... групп начался несколько раньше в силу историчес- ких условий, их миграций и смешений> [Соколова, 1990. С. 27]. Сибирские ненцы делятся на два самостоятельных сооб- щества: тундровых и лесных ненцев; селькупы представлены двумя - северной и южной группами. Таким образом, среди западносибирских самодийцев и угров обнаруживается по мень- шей мере И самобытных этнических сообществ, объединен- ных в четыре народа. При этом северные ханты имеют не меньше культурного сходства с ямальскими ненцами, казымс- кие ханты - с сосьвинскими манси, тымские селькупы - с васюганскими хантами, чем каждая из перечисленных групп со своими территориально отдаленными соплеменниками. Из конца в конец Северо-Западной Сибири в любом ее измере- нии тянется этнокультурная непрерывность, весьма условно ограниченная с запада культурой коми, юга - сибирских та- тар, востока - эвенков и кетов.

По существу перед этнологией стоят те же задачи, что и перед археологией: определение характера взаимодействия раз-

80

Расселение народов Северо-Западной Сибири на рубеже 19-20 вв.

личных групп населения в огромном угорско-самодийском эт- нокультурном котле. И, пожалуй, главным оказывается во- прос: почему угры и самодийцы, жившие бок о бок в течение тысячелетий, в конце концов не смешались в единый самоедо- угорский конгломерат? Почему на ровном пространстве За- падно-Сибирской равнины длительное время сохранялись ус- тойчивые этнокультурные рубежи?

Недостаточная и неравномерная археологическая изучен- ность края не позволяют сколько-нибудь определенно соот- нести этнокультурные рубежи с границами древних культур- ных общностей. Можно лишь с долей вероятности наметить общие их контуры.

Южно-таежная широтная грань, разделявшая в древности культуры тайги и лесостепей, в историческое время была ру- бежом между уторско-самодийской и тюрской общностями. Несмотря на многообразие связей между сибирскими тюрка- ми и таежным населением (манси, хантами и селькупами), территориальный барьер между ним> оставался относительно устойчивым [подробнее см. Головнев, 1993а. С. 142-147]. Правда> в течение последних трех столетий эта граница не- сколько сдвинулась к северу, что связано не столико с тюркс- ким, сколько с русским воздействием. В отличие от кочевого и полукочевого тюркского населения Обь-Иртышья, русские (особенно выходцы с Русского Севера) были носителями лес- ной культуры, которая легко адаптировалась к условиям Се- вера Западной Сибири. Примечательно, что они следовали в Сибирь через Уральские <врата> по экологически <правиль- ному> проложенному с древности пути.На основе русской культуры, включавшей земледелие, животноводство, промыш- ленность, торговлю, в южно-таежной полосе сложился новый экономический комплекс, с одной стороны, вписавшийся в местную экологию, с другой - превзошедший по технологи- ческому уровню туземные культуры. В сочетании с политико- административным первенством, экономическая сила русских привела к аккультурации южно-таежных групп туземного на- селения, что и стало причиной сдвига отмеченного этническо- го рубежа к северу.

Лесотундровая грань, разделявшая в древности культуры тундры и северной тайги, в историческое время служила кон- тактной зоной между ненецким и угорским населением. В от- личие от южно-таежной, эта граница в течение последних че- тырех-трех столетий не стерлась (если не стала более жест-

82

кой). Связано это прежде всего с хозяйственными перемена- ми - развитием в тундре кочевого крупностадного оленевод- ства (что опять-таки не обошлось без опосредованного воз- действия русских) [Крупник, 1976; Krupnik, 1993. Р. 160- 168; Головнев, 1989; 1993. С. 87-100]. Правда, в 19 в. вновь возникший (промыслово-оленеводческий) барьер был перекрыт смешанным хозяйственно-культурным <слоем> ле- сотундровых рыболовов-оленеводов. Ненцы и ханты, образо- вавшие эту группу, представляли собой промежуточное звено, связывавшее тундровую ненецкую и лесную хантыйскую куль- туры и создававшее условия для их взаимодействия и перето- ка населения по оси север - юг [подробнее см. Васильев, 1976. С. 340; Головнев, 1988].

Помимо широтных южно-таежной и лесотундровой гра- ней, устойчивыми оказались меридианальные рубежи, с древ- ности разделявшие зауральскую, нижнеиртышскую и cредне- обскую провинции в полосе южной (и частично средней) тай- ги. Правда, воздействие русских в немалой степени стерло различия в культурах южных манси, хантов и селькупов: в течение 17 в. южная и западная группы манси сократились почти на треть, а к середине 20 в. они уже полностью обру- сели; численность южных хантов резко пошла на убыль в 19 в., и к началу 20-го они уже были ассимилированы русскими [Соколова, 1982. С. 8-47]; приблизительно на треть умень- шилась в 17 в. численность обских селькупов [Долгих, 1960. С. 87-98], а в 20-м этнокультурное своеобразие сохраняли лишь самые северные (кетская и тымская) группы селькупов Оби [Лебедев, Соколова, 1982. С. 120-121]. Вероятно, сла- бость южных групп туземного населения оказалась следстви- ем разрушения целостности их земель (что для таежных про- мысловиков, в отличие от кочевников, играет первенствую- щую роль). Ярким показателем подобного разлада является начавшийся во второй половине 2-го тысячелетия миграцион- ный бум среди таежных туземцев. Примечательно, однако, что все три провинции, даже в условиях русской колонизации, сохранили относительную автономию; на их южных рубежах сложились вполне самостоятельные этнотерриториальные но- вообразования с центрами в Тюмени (зауральская провин- ция), Тобольске (нижнеиртышская) и Томске (среднеобская).

На археологической карте Северо-Западной Сибири не прослеживается широтная грань, отделяющая культуры север- ной и южной областей тайги, равно как и меридианальные

83

рубежи между северотаежными ареалами левобережья и пра- вобережья Оби, плато Нумто и бассейнов Таза - Турухана. Между тем по лингвистической классификации северная тайга отчетливо обособлена рядом северных диалектов мансийского, хантыйского и селькупского языков, лесным наречием ненец- кого языка. Этнически она представлена (с запада на восток) сосьвинско-ляпинскими манси, хантами Сыни, Войкара, Соби, Нижней Оби, Полуя, Куновата, Казыма, лесными ненцами, тазовско-туруханскими селькупами.

Исторические события эпохи российской колонизации, обус- ловившие в тундре формирование кочевой культуры ненцев, а в южной тайге депопуляцию туземных групп, вызвали в сред- нетаежной полосе концентрацию коренного населения (за счет иммигрантов из западных и южно-таежных областей) и даже образование новых этнических групп. Вследствие движения угров на север ими была ассимилирована <самоядь>, еще в 17 в. населявшая бассейны Ляпина, Сыни, Войкара, Куновата [см. Долгих, 1970. С. 33-34; Васильев, 1974; 1978; 1979, С. 98; Миненко, 1975. С. 137]; в течение 17-19 вв. на Сев. Сосьве и Ляпине сложилась общность северных манси, на реках Таз и Турухан - северных селькупов [см. Мурзина, 1953. С. 218-219; Соколова, 1977. С. 136; 1979. С. 123- 124; Пелих, 1981 С. 17-49].

Как видно, среднетаежная межа, в отличие от лесотундро- вой и южно-таежной, не являлась препятствием для переселе- ний по оси юг - север. Вместе с тем и ее пересечение пред- полагало некоторые преобразования в культуре мигрантов. К примеру, ни манси, ни селькупы не практиковали оленеводст- во в южной тайге, после переселения и те и другие его осво- или. Это же относится к сопутствующим оленеводству эле- ментам культуры: коническому переносному жилищу, нартам, меховой одежде типа ненецкой малицы и т. д. Однако, не- смотря на целый ряд заимствований, новопоселенцы сумели одержать этническое первенство над старожилами: сосьвинс- ко-ляпинские ханты и ненцы уступили свои позиции пришель- цам-манси, тазовско-туруханские лесные самодийцы (вероят- но, энцы) - селькупам.Загадка подобных успехов иммиг- рантов остается пока не раскрытой. Можно лишь предпола- гать, что экологический кризис 17-18 вв., вызванный пере- населенностью и, соответственно, перепромыслом дикой фау- ны, в хозяйственном соперничестве туземцев и пришельцев давал преимущество последним, поскольку их промысловая

84

практика основывалась на пассивных индивидуальных спосо- бах охоты в отличие от загонных групповых приемов, тради- ционных для северотаежных жителей. Некоторую роль, веро- ятно, сыграло и выдвижение на первый план технологически развитых товаризованных отраслей (неводного рыболовства, пушнодобычи), в которых раньше своих северных соседей преуспели мигранты. Наконец, в военно-политических кампа- ниях южные угры и самодийцы были куда более искушенны- ми, чем их глубинно-таежные соплеменники; в южно-таежной полосе располагались самые могущественные средневековые княжества: Пелымское, Белогорское, Демъянское, Бардаково, Пегая Орд.

В распределении археологических, языковых и этнографи- ческих (в данном случае эколого-хозяйственных - примени- тельно к концу 19 в.) ареалов Северо-Западной Сибири обна- руживаются как пространственные совпадения, так и расхож- дения. В следующей ниже схеме [см. табл. <Ареалы>] услов- но представлено соотношение трех вариантов культурных аре- алов в отношении к географическим провинциям.

Не исключено, что данная схема более отражает уровень изученности территорий, чем реальное распределение куль- турных признаков. Не исключено также, что она нуждается в пополнении ее рядом иных соотношений, например, простран- ственной классификацией антропологических показателей или комплексов материальной культуры.

Из всех названных провинций северотаежный ареал выде- ляется бесцветностью на археологической карте и пестротой в контексте исторических событий. Для дальнейших исследова- ний могут быть небесполезны две предварительные (противо- положные) гипотезы в толковании несоответствия археологи- ческих и этнографических картин: 1) этническое многообразие (чересполосица угорских и самодийских культур) было след- ствием недавних миграционных процессов, и, соответственно, до середины 2-го тыс. н. э. северная тайга представляла собой относительно монолитную в этнокультурном отношении тер- риторию; 2) четыре северотаежные этноязыковые провинции соответствуют древним культурно-географическим ареалам и обнаружение последних - дело будущих археологических изысканий.

Любая картина пространства предполагает определение во времени. Если в ней представлено несколько хронологических этапов, то неизбежно возникает сложный подтекст, всякий

85

раз вызывающий сомнение: можно ли сравнивать содержа- тельно разные показатели, относящиеся к тому же к различ- ным эпохам? В предложенной схеме подобное соотношение - не претензия на создание <периодической системы> культур- ных ареалов. Это лишь попытка сопоставить контуры распре- деления наиболее значимых этнокультурных характеристик, заметить районы наибольшей их плотности или рассеянности.

Ареалы

86

При этом точкой отсчета по необходимости может служить любой из признаков. К примеру, для тундры арктической, типичной и южной насыщенность признаками (в последова- тельности археологические - этноязыковые - хозяйствен- ные) выразится в соотношении 1:1:3, для лесотундры- 2:2:1 и т. д. Для ненцев (вернее, территории, занимаемой тундро- выми и лесными ненцами) подобный <код> - 3:2:5, для ман- си (всех групп) - 2:4:2. Толкование отмеченных различий предполагает учет множества обстоятельств - от факторов инокультурного воздействия до систем сезонного передвиже- ния, форм социальных связей и других, подчас <незначитель- ных> характеристик.

Не менее проблематично, чем этноархеологическое, пря- мое сопоставление традиционных этнографических культур и их реального сегодняшнего состояния. В текущем столетии Северо-Западная Сибирь перестала быть угорско-самодийс- кой, коренные жители составляют лишь 1,5 % (в Ханты- Мансийском автономном округе) и 6 % (в Ямало-Ненецком автономном округе) населения. Еще сохранившиеся компакт- ные туземные группы занимают островки наименее индустри- ально освоенной территории края. Изменились исходные ус- ловия традиционной жизнедеятельности. К примеру, если преж- де жизненные установки аганского ханта строились на том, что на соседнем притоке живет семья из рода Медведя, а у истоков р. Аган начинаются земельные владения лесных ненцев, что для летнего рыболовства следует отправиться на Обь, а в случае болезни обратиться к шаману, то сегодня он исходит из того, что на горизонте видно марево над г. Радужным, в десятке километров от его стойбища проходит бетонная авто- мобильная дорога, детей следует к осени снарядить в варъ- еганскую школу-интернат, а щука, которую он ловит в сосед- ней протоке, иногда припахивает нефтью.

Зависимость коренного населения от новых условий жиз- необеспечения растет безотносительно незаконности или леги- тимности, грубости или мягкости методов нововведений. Кро- ме деформации природного и социального окружения (объект- ной сферы), происходят изменения в другом важном измере- нии - состоянии личностного (субъектного) самоопределе- ния. Если в традиционную эпоху мировоззрение основывалось на индивидуальных активно-деятельностных позициях, то под давлением новых обстоятельств им на смену приходят настро- ения персональной (и даже клановой) беспомощности. В по-

87

добном состоянии культура утрачивает механизм своего тра- диционного развития, и если продолжает как-то себя прояв- лять, то в основном по-стариковски или по заказам (мотиви- рованным, например политическими кампаниями).

Во второй трети 20 в. на Северо-Западную Сибирь обру- шился потоп переселенцев. В отличие от прежних столетий, новейшее инокультурное влияние предопределялось не эколо- го-хозяйственными, а политико-экономическими факторами, по существу не связанными с туземными традициями. Иначе го- воря, если в 19 в. российская политика (в том числе, экономи- ческая) делала ставку на коренное население, то в 20-м совет- ская политика практически его не учитывала (несмотря на обилие специально адресованных народам Севера норматив- ных актов), ориентируясь главным образом на добычу естест- венных ресурсов. Интересы государства и туземцев выража- лись в столь различных плоскостях, что вести речь о каком- либо межкультурном диалоге между ними затруднительно. По- этому причины значимых событий следует искать не в самой Северо-Западной Сибири, а за ее пределами, в общегосудар- ственной политике. В масштабах края остается лишь наблю- дать следствия централизованных акций и особенности их <внед- рения в местных условиях>.

О различии туземных и государственных позиций свиде- тельствуют и действующие принципы районирования. В адми- нистративном отношении территория расселения ненцев вклю- чена по частям в Ненецкий автономный округ Архангельской области, Ямало-Ненецкий и Ханты-Мансийский автономные округа Тюменской области, Таймырский (Долгано-Ненецкий) автономный округ Красноярского края. Ханты рассредоточе- ны в Ханты-Мансийском, Ямало-Ненецком автономных ок- ругах и Уватском районе Тюменской области, а также север- ных районах Томской области. Манси расселены в Ханты- Мансийском автономном округе Тюменской области и севе- ро-восточных районах Свердловской области. Селькупы про- живают в Ямало-Ненецком автономном округе Тюменской области, Туруханском районе Красноярского края, северных районах Томской области. В пределах Тюменской области сосредоточено наибольшее количество представителей четы- рех названных народов: 65 % ненцев, 90 % хантов, 95 % манси, 45 % селькупов (всего по переписи 1989 г. насчиты- валось 34190 ненцев, 22283 ханта, 8266 манси, 3564 сельку- па [Основные показатели..., 1990. С. 5]).

88

Административная расчлененность коренных народов с со- путствующими ей ведомственными, транспортно-экономичес- кими и иными барьерами осложняет и без того кризисное положение этнических культур. Селькупы трех групп (тазов- ской, туруханской и нарымской) лишь понаслышке знают друг о друге. Александровские и васюганские ханты (жители Том- ской области) оказались в изоляции от основного этнического ядра. Лесные ненцы в Ханты-Мансийском округе оказались меньшинством среди меньшинств (их численность составляет около 1 тыс. чел.), хотя с севера их земля граничит с автоном- ным округом, где преобладает (среди туземного) ненецкое население.

Сегодня сложно судить об этническом ареале примени- тельно к коренным народам Севера, поскольку он в действи- тельности нередко оказывается фикцией или по причине пре- обладания в нем некоренных жителей, или вследствие адми- нистративной расчлененности. Тем не менее в среде четырех названных народов сохранились группы с достаточно сильным традиционно-культурным потенциалом. В пределах Северо- Западной Сибири (Тюменской области) к таковым относятся ямальская, полярно-уральская, гыданская, тазовская группы кочевых тундровых ненцев, нумтинско-пуровская группа лес- ных ненцев, войкарская, сынская, куноватская, казымская груп- пы хантов, сосьвинско-ляпинская группа манси, верхне-тазов- ская группа селькупов. В современных условиях целесообраз- но то значение, которое обычно вкладывается в понятие <эт- нокультурный ареал>, адресовать не территории расселения народа вообще, а лишь тем очагам, в которых живет и способ- на развиваться этническая культура. Для некоторых из подоб- ных оазисов разработаны проекты создания этнических ста- тусных территорий [см. Северная Сосьва..., 1992; Касум- Ёх..., 1993], хотя, судя по всему, вспыхнувший было энтузи- азм чиновников по поводу <решения национальных проблем> постепенно угасает. Между тем, как показывает исторический опыт, чиновник - судьбоносное явление, за которым, к счастью или к несчастью, будущее края.

ВЕХИ ИСТОРИИ

Когда-то сама Россия, еще будучи Русью, пережила три этапа становления государственности: в военно-политическом отношении она сложилась в результате походов Олега - Иго-

89

ря - Святослава, в конфессионально-политическом, - бла- годаря деяниям Владимира Святого, в государственно-право- вом -- на основе законов Ярослава - Ярославичей - Вла- димира Мономаха. В общей сложности оформление государ- ственных норм заняло три столетия, причем каждый из этапов растянулся во времени приблизительно на век. Будто повто- ряя собственную историю, в течение трех столетий (с 16 по 19 вв.) Россия учреждала государственность в Сибири, при- чем в той же последовательности и длительности трех этапов: военного, конфессионального и правового [Головнев, 1992б].

Период 16-17 вв. можно считать стадией военного ут- верждения российской государственности или, условно, эпо- хой Ермака (подробнее о ней речь пойдет в главе о войнах и вождях). После того, как миновал неспокойный 17 в. и оказа- лись разгромленными или включенными в административную систему колониального управления основные военно-полити- ческие центры туземного населения, центр тяжести социаль- ных отношений переместился в сферу религии. Символами группового единства стали не реальные богатыри-защитники, а их сакрализованные заместители - идолы. Роль соционор- мативных лидеров перешла к духовным вождям - шаманам.

С 18 в. начался второй (после военного) нормативный натиск на туземцев - насильственная христианизация. На этот раз уничтожались идолы, крушились святилища, пресле- довались шаманы. Наибольших успехов миссионеры достигли в западных, самых легкодоступных районах края: мансийские шаманы перенимали даже атрибутику христианских богослу- жений, разъезжая по селениям с проповедями (оттого сохран- ность шаманства манси чрезвычайно слаба). По имени глав- ного вдохновителя крещения этот период можно назвать эпо- хой Лещинского.

В 19 в. благодаря принятию Устава <Об управлении ино- родцев> 1822 г. был совершен третий - правовой - <за- хват> туземного населения. Регламентация жизни сверху еще более усилилась; при видимости народоправства реальными инстанциями управления и судопроизводства оказались ино- родные управы во главе с русскими писарями, уездные и гу- бернские административные органы. По имени инициатора реформы 1822 г. этот период в истории российского влияния на туземцев можно обозначить эпохой Сперанского.

В самом общем виде результаты российского воздействия на нормативную культуру туземцев заключались в разруше-

90

нии вертикальной (иерархической) структуры, превращении князей и <лучших людей> в <князцов> и <старшин>, главной функцией которых стал сбор ясака. Умиротворение коренных жителей имело следствием не только желанное спокойствие и стабильность поступлений в казну, но и социальную пассив- ность, предопределившую развитие различных социальных пороков (пьянства, нищенства, проституции) в северных селе- ниях, а также общий упадок традиционной культуры.

Октябрьский переворот дал новый толчок экспансии госу- дарственности. Новая власть в своем становлении повторила все те этапы, которые проследовала российская государствен- ность, но в ускоренном варианте. В 20-30-х годах разверну- лись военные действия (в ходе гражданской войны и подавле- ния кулацкого мятежа 1921 г.). За ними последовал конфес- сиональный (идеологически-коммунистический) натиск, выра- женный в кампаниях борьбы с суевериями (шаманством) и культурной революции. В 30-е годы настал черед правового <захвата>, отмеченного учреждением национальных округов, а в действительности ликвидацией форм местного туземного са- моуправления. Фактически в течение двух десятилетий совет- ская власть осуществила комплекс мероприятий, занявший при российской колонизации Сибири три столетия. Однако этим государственная экспансия себя не исчерпала. В 30-50-е годы тоталитарная система подчинила себе экономическую структуру туземных народов посредством политики раскула- чивания, национализации земли и создания колхозов. При этом продолжались прямые репрессивные акции против <лучших людей> и шаманов (по воспоминаниям ненцев, шаманские бубны перестали звучать в тундре после подавлениямандаладына Ямале в 1943 г.). С 60-х годов вследствие кампании индус- триализации и массового наплыва пришлого населения нача- лась люмпенизация северян, утрата ими традиционных зна- ний, национального достоинства. В течение всего советского периода последовательно проводилась политика прямого и опосредованного уничтожения традиционного лидерства. В настоящее время происходит обратное движение, но его ори- ентиры весьма расплывчаты, поскольку большинством населе- ния (и в том числе нарождающимися лидерами) во многом утрачен национальный культурный фонд. Движение за нацио- нальное возрождение зачастую направляется лицами, полу- чившими воспитание и образование советского образца. Не удивительно, что приоритетными для них оказываются поли-

91

тические цели, а не задачи восстановления материальной и духовной собственности народа, традиционной этнической куль- туры.

За время российско-советской колонизации произошел це- лый ряд заметных экохозяйственных сдвигов. В 17-18 вв. в тундре появилось крупностадное оленеводство, резко сократи- лась популяция дикого оленя, снизилось значение морского зверобойного промысла; одновременно в тайге пушнодобыча превратилась в ведущуюотрасль. В 18-19 вв. с распростра- нением сетевых снастей русского производства и развитием рыбопромышленного предпринимательства преобразилось при- обское рыболовство, став технологически неводным, а эконо- мически товаризованным; в то же время с расширением хлеб- ного рынка пришло в упадок традиционное собирательство, а в ряде районов средней и южной тайги появился товарный промысел ягод и кедрового ореха [см. Головнев, 1993].

В тундровой среде российское влияние было смягчено (адап- тировано и преобразовано) мощной туземной хозяйственной системой (основанной на крупностадном оленеводстве), тогда как в тайге привнесенные экономические формы (пушной про- мысел и товарное рыболовство) вышли на ключевые позиции. Таежные культуры не выдержали напора внешнего социаль- ного и хозяйственного воздействия. Это выразилось и в уста- новлении зависимости промысловиков от рынка, и в <деэколо- гизации культуры> - она развернулась <от природы к горо- ду>, обнаружив со временем даже тяготение к <привозному товару>. Для многих таежных жителей уже на рубеже про- шлого и нынешнего веков законодателем мод стал рынок. Тем более болезненным для таежного туземного хозяйства явилось свертывание рынка, учреждение государственной монополии на пушнину и ценные породы рыбы. В советскую эпоху веду- щие отрасли сделались придатком административной структу- ры, а со сдвигом экономической политики к лесозаготовкам и разработкам нефтегазоносных недр были вовсе отброшены на далекую хозяйственную периферию.

Тундровая культура оказалась более стойкой к внешнему воздействию. Когда в 18 в. пушной бум, а в 19 в. рыбопро- мышленность достигли тундры, товаризацией была затронута не ведущая (оленеводство), а подсобная (отдельные промыс- лы) сфера хозяйства. Поэтому в 20 в. ненецкая культура без особого напряжения перенесла уничтожение рынка. Она вы- держала даже массовые конфискации оленей и коллективиза-

92

цию. Вопреки колхозно-совхозным мероприятиям оленеводы восстанавливали поголовье стад, соблюдали нормы пользова- ния угодьями, согласно этническим традициям формировали стойбищные коллективы. Лишь в последние годы экокультура ненцев начала давать сбои вследствие отторжения школами- интернатами детей от родителей и прямой экспансии в тундру покорителей недр.

Серия политико-экономических кампаний советской власти явилась жестким фактором эколого-хозяйственных перемен на западносибирском Севере. В 20-е годы в связи с национали- зацией земли туземцы лишились собственности на хозяйствен- ные угодья, а затем в годы коллективизации (30-40-е) соб- ственности на основные средства производства и продукцию. Разрушению системы природопользования способствовали сти- хийные перераспределения угодий, массовые карательные ак- ции по адресу кулачества, репрессивные формы подавления национальных восстаний 20-40-х годов, вызвавшие неупо- рядоченные миграции населения, социальный и психологичес- кий хаос. Огосударствление земли и самого человека наруши- ло механизм действия экокультуры. Упадок традиционного хозяйства, особенно в тайге, имел и своего рода положитель- ный экологический эффект - частичное восстановление по- пуляций лося, дикого оленя, соболя. Деградация торговли обус- ловила архаизацию культуры (особенно в годы второй миро- вой войны) возрождение некоторых забытых экологических навыков, например собирательства.

В южных районах (Нарымское Приобье, Конда) внешнее социальное давление приобрело особенно ощутимые масшта- бы в 1930-е годы из-за наплыва спецпереселенцев (сосланных раскулаченных крестьян). На Васюгане, например, <новосе- лы>, которых выбрасывали с барж по несколько тысяч в од- ном месте (тем самым в тысячи раз превышая таежные нормы выживания), почти подчистую истребляли биоресурсы и вы- тесняли с обжитых мест коренное население.

В других таежных областях политико-экономический пресс приобрел тотальный облик с 50-х годов, когда начались круп- номасштабные лесоразработки, одна за другой проводились реорганизации колхозов, промхозов, совхозов. Экономическая структура западносибирского Севера в это время развивалась по пути централизации управления: в 20-40-е годы 100 ты- сяч единоличных хозяйств были объединены в более 100 ры- боловецких и сельскохозяйственных артелей; в 1961 году на

93

базе этих <экономически слабых> колхозов было создано 26 совхозов, 6 коопзверопромхозов и 2 промохотхозяйства; в 1976 году 14 совхозов Ямало-Ненецкого округа были включены в агропромышленное объединение <Ямал> [см. Веселкина, 1986. С. 105-109]. При этом по основным экономическим показа- телям уровень производства в традиционных отраслях снизил- ся в сравнении с 1920-ми годами. Хозяйственной деградации соответствовал рост аппарата управления и усложнение систе- мы заготовок.

Рубежным для значительной части коренного населения стало принятие ЦК КПСС и Совмином СССР 16 марта 1957 г. постановления <О мерах по дальнейшему развитию экономики и культуры народностей Севера>, в котором наря- ду с укрупнением колхозов предусматривалось сселение жите- лей из мелких поселков в крупные, перевод кочевников на оседлость. Реализация этих императивов привела к разруше- нию еще сохранявшихся внутриобщинных связей и порядка землепользования, массовому отрыву туземцев от традицион- ного хозяйства, складыванию в поселках слоя люмпенов-би- чей. Сопоставление материалов переписей 1959 и 1979 гг. показывает стремительный численный рост неквалифициро- ванных и малоквалифицированных работников среди народов Севера: если в 1959 г. удельный вес уборщиц> кочегаров, сто- рожей, подсобных рабочих, грузчиков, разнорабочих состав- лял 12%, то в 1979 он увеличился до 30%; в то же время доля занятых в традиционных отраслях сократилась с 70 до 43% [Богоявленский, 1987. С. 132-133].

С конца 60-х годов в связи с нефтегазовым освоением западносибирского Севера резко усилилась ведомственная эк- спансия, сопровождавшаяся бесконтрольным отчуждением традиционных хозяйственных угодий,нерегулируемой иммиг- рацией населения. Туземные хозяйственные комплексы были расчленены на отдельные отрасли, подчиненные различным ведомствам. Их экономическое значение и, соответственно, статус коренного населения существенно понизились.

И все же наиболее болезненным для традиционных куль- тур явились не экономические реформы, а меры по введению всеобщего обязательного школьного образования и распрост- ранение на коренных жителей воинской повинности. Интерна- ты и чуждая этническим традициям учебная программа нару- шили механизм межпоколенной передачи опыта. <Похищенное поколение> туземцев во многом утратило элементарные навы- ки жизнедеятельности (ориентирования на местности, выбора

94

и освоения промысловых угодий, содержания домашних жи- вотных и др.). Если по традиционной модели воспитания мо- лодые люди к 14-15 годам обретали дееспособность и куль- турную полноценность, то в новых условиях приобщение к традициям возобновляется (при благоприятном стечении об- стоятельств) лишь в 18-20-летнем возрасте.

В последние годы государственный аппарат, под эгидой которого Северо-Западная Сибирь потерпела экологическую катастрофу, пытается встать на защиту природы. Зачастую это по-прежнему принимает вид неуклюжих и не вполне обос- нованных мероприятий. В верховьях Таза, например, недавно был создан заповедник, в связи с чем с территории традици- онного проживания (р. Ратта) было бесцеремонно выселено несколько селькупских семей. Начавшаяся в автономных ок- ругах кампания по созданию этнических заповедных зон пред- полагает на административном уровне любые меры (инвести- ции, организацию различных комитетов, ассоциаций, советов), обходя главную - обеспечение реальных прав собственности туземных общин на территорию и ее ресурсы.

Вместе с тем деструктивные действия или бездеятельность государственных институтов можно (и даже нужно, потому что иного ждать не приходится) считать и позитивным факто- ром, вызывающим социокультурную инициативу самих корен- ных жителей, а также многих сообществ старожилов и ново- поселенцев. Выживание туземных народов возможно лишь при условии сохранения и развития общин, их экономической и государственно-правовой поддержки [см. Пика, Прохоров, 1994].

Из числа традиционных занятий ключевое значение имеет оленеводство. Не только в тундре, но и в таежных районах оно остается главным залогом сохранения традиционных куль- тур. Даже там, где олени имеют лишь транспортное значение, а стада исчисляются в 5-10 голов, коренные жители превос- ходно осознают ту степень экономической и социальной неза- висимости, которую обеспечивают им олени. Не случайно, например, для хантов (неоленеводов в историческом прошлом) домашний олень обрел ныне значение культурного и даже идеологического символа. Достаточно вспомнить сюжет не- давно опубликованного романа Е. Д. Айпина, или главное требование Варъеганской ненецко-хантыйской общины (ли- дер - Ю. К. Вэлла-Айваседа): <Не убивайте наших оле- ней!> - в связи с пикетом в 1990 г. автодороги Нижневар- товск - Новоаганск [Айпин, 1990; Сваровский, 1991].

95