РусскийАнглийский

Артамонов Михаил Илларионович

Михаил Илларионович Артамонов родился 5 декабря 1898 г. в деревне Выголово, под Весьегонском. В возрасте девяти лет он переехал в столицу к отцу. С 1909 по 1913 гг.учился в вечернем Городском четырехклассном училище. По его окончании он, живя уже самостоятельно, два года (1914-1916) служил сначала конторщиком в Санкт-Петербургском обществе страхований и затем счетоводом в Обществе заводчиков и фабрикантов. В 1914-1916 гг. он учится на вечерних Общеобразовательных курсах, готовясь к экзамену на аттестат зрелости, одновременно занимаясь на коммерческих курсах. Тогда же у него проявляются творческие способности — по воскресеньям он занимается живописью в художественных классах разных художников (преимущественно К.С.Петрова-Водкина). Это и в дальнейшем продолжавшееся увлечение, дополненное поэтическими опытами, способствовало расширению диапазона его мысли и тонкому восприятию как современного, так и древнего художественного творчества.

В начале 1917 года М.И. призвали в армию. Он с энтузиазмом встретил Февральскую революцию. В апреле 1917 г. М.И. избирается членом Совета солдатских депутатов, а затем добровольцем отправляется на фронт, участвует в тяжелых боях на Двине, завершившихся отступлением Северного фронта.

В декабре 1917 г. М.И.Артамонов демобилизуется и отзывается в Петроград на работу в национализированный Международный банк. Он возобновил занятия живописью и вошел в группу художников, обосновавшуюся при Русском музее. Весной 1918 г. после тяжелого сыпного тифа он с трудом добирается до родных мест и там постепенно восстанавливает свои силы. Участвует в организации передвижного театра, выступая в роли актера и исполнителя декораций к спектаклю. С лета 1918 г. и до конца 1920 г. работает в органах народного образования — сначала в уездном Красном Холме, где попутно организует Бюро по изучению местного края, а затем — преподавателем.

Университет

С осени 1921 г., когда М.И.Артамонов возвращается в Петроград, начинается студенческий период его жизни. В эти годы А.А.Спицын познакомил его с богатством реалий отечественной археологии, обращая особое внимание на русские древности. Под влиянием глубокого знатока древнерусского искусства Н.П.Сычева у М.И.Артамонова складывались исследовательские подходы в этой области. Занятия с А.А.Миллером многомерно обогащали его сознание и обеспечили полевую подготовку. Началась она с участия в работах в 1926 г. в постоянной Северокавказской экспедиции ГАИМКа, руководимой А.А.Миллером.

По окончании археологического отделения М.И.Артамонов начал работу в университете в 1925 г. младшим ассистентом археологического кабинета, созданного по инициативе А.А.Спицына. С 1932 по 1934 г. М.И.Артамонов — доцент, а в 1934 г. получает звание профессора. Докторская защита фундаментального десятилетнего труда М.И.Артамонова «Скифы. Очерки по истории Северного Причерноморья» состоялась 25 июня 1941 г.

После войны М.И.Артамонов сначала временно исполняет обязанности заведующего, а с 17 февраля 1949 г. становится заведующим кафедрой археологии.

Несколько раньше, в ноябре 1948 г., он занял должность проректора университета по учебной работе, а с июня 1949 г. — по научной части, что в обстановке тех лет таило в себе особые опасности и испытания воли.

На долю нового руководства университета выпали тяжелые испытания. Еще не спало нечеловеческое напряжение военного лихолетья, а страна оказалась вновь скованной целой цепью «идеологических» судилищ и расправ, в эпицентре оказался Ленинград и, естественно, университет.

Группа преподавателей и выпускников 1948 г. Во втором ряду первый слева — М.И.Артамонов, проректор университета и заведующий кафедрой археологии.

Апогеем травли университета явился приговор Г.М.Маленкова, вынесенный им на пленуме Обкома ВКП(б) ректору Н.Я.Домнину, категорически отказавшемуся подписывать приказ об увольнении биологов, не разделявших «теорию» Т.Д.Лысенко.

Вся деятельность М.И.Артамонова как проректора, на плечах которого лежала, прежде всего, общественная сфера знания, определялась интересами развития университетской науки в целом и осуществляемого на этой основе образования. Нередко в своих действиях он выходил за пределы «идеологически» разрешенного.

Как и прежде, он мог по старой памяти получить поддержку А.А.Жданова (в ту пору секретаря Обкома, то есть фактического владыки Ленинграда), но не пользовался этим; он решительно отвергал путь обращения к сильным мира сего.

Около полугода (с января по май 1950 г.) М.И.Артамонов исполнял обязанности ректора университета, проявив незаурядные способности талантливого организатора науки и в полной мере справляясь с этой мозаично сложной работой. Но на настойчивые предложения утвердить его на этом ответственном посту отвечал решительным отказом.

Освободившись от проректорства 25 августа 1951 г., он продолжал еще более 20 лет руководить кафедрой археологии.

М.И.Артамонов вырастил два поколения археологов. Его общие лекции по основам археологии аккумулировали многолетний опыт владения огромным по объему и сложности предметом. По стилю их следует отнести к академическим (в «жебелевском духе») — лишенным аффектации и никак не нацеленным на внешнюю занимательность. Совершенно иного характера были лекции, читавшиеся археологам по спецдисциплинам очень широкой тематики (бронза, скифы, хазары, славянский этногенез и др.). В эти часы М.И., как бы продолжая в аудитории свои кабинетные изыскания, открывал студентам самые последние результаты своих ученых занятий, входя во все тут же выявляемые детали и не скрывая возможных противоречий, споря сам с собой и пробуждая ответную активность студентов. Так уже в самом начале университетского образования он учил студентов диалектике научного мышления — основательности анализа и способности к объективированию, уважению авторитета, но не в ущерб собственной, обязательно аргументируемой самостоятельности.

Академик Л.С.Берг и и.о. ректора профессор М.И.Артамонов подписывают воззвание Комитета Всемирного Конгресса сторонников мира. 1951 г.

Научная школа в археологии, в отличие от естественных наук, — явление достаточно редкое. По числу подготовленных кандидатов и докторов наук М.И.Артамонов мог бы весомо претендовать на роль основателя школы. Но он сознательно изначально отказался от этого, руководствуясь естественными для него этическими установками. Он никогда не задерживал под своим крылом оперившихся учеников, никак не связывал их с частными разработками собственной тематики, всячески побуждая к развитию творческой индивидуальности и свободе исследовательского поиска. Во всем этом обретали жизнь обязательные для Михаила Илларионовича заповеди независимости опыта познания, его свободы от нормативности и субъективной заданности, а говоря шире, утверждался решающий принцип научного свободомыслия.

Свое научное рождение М.И.Артамонов всегда безраздельно связывал с университетом, навсегда соединившем его с археологией. И при всех значительных изменениях в своей жизни он неизменно считал самым важным нерушимость связи с Alma mater. После драматического прощания с коллективом Государственного Эрмитажа (весна 1964 г.) он сказал: «Неизбежно возвращение на круги своя. Путь теперь у меня один — нормально смогу дышать и работать только в епархии Владимира Васильевича». Он имел в виду многолетнего декана истфака В.В.Мавродина, определившего статус, авторитет и атмосферу факультета в послевоенные десятилетия. Обоих связывала доверительная мужская дружба, которая завязалась еще в ГАИМКе и прошла через критические ситуации. Сближала их научная проблематика при общей преданности науке как основному смыслу жизни.

Их научная этика выдержала испытания критических десятилетий. Так, еще совсем молодой В.В.Мавродин принял на себя редактуру первой значительной монографии М.И.Артамонова «Очерки древнейшей истории хазар» (Л., 1936). Вся острота проблематики обнажилась много позднее, когда М.И.Артамонов выпустил свою фундаментальную «Историю хазар» (Л., 1962), а газета «Правда» отметила это уникальное в мировой научной литературе издание разгромной, демагогической и голословной по характеру рецензией «Об одной ошибочной концепции». В условиях, когда каждое слово на этих полосах наделялось непререкаемостью высшей воли, В.В.Мавродин проявил немалую гражданскую смелость сразу же подготовив совершенно противоположную по духу и содержательности рецензию «Об истории хазар» (Вестник ЛГУ, 1963, 2). Она доказательно представляла труд М.И.Артамонова как энциклопедическое, итоговое по характеру исследование, которое «кладет конец гиперкритическому и тенденциозному изучению хазарской проблемы» и тем заполняет большую лакуну в изучении средневековой истории юга России».

5 декабря 1968 г. 70-летний юбилей М.И.Артамонова. Справа от юбиляра — профессор В.В.Мавродин.

В 1968 г. исторический факультет в тайне от М.И.Артамонова подготовил, а 5 декабря отметил на всесоюзном уровне при множестве зарубежных приветствий 70-летний юбилей М.И.Артамонова. Вся атмосфера юбилея была пронизана такой неподдельной, никак административно не регламентированной искренностью, что у всех осталось впечатление неповторимости этого духовного чествования.

А 3 августа 1972 года в переполненном Актовом зале Двенадцати коллегий состоялась прощальная панихида, проникнутая чувством невосполнимой утраты большого ученого и мужественного гражданина, универсанта, отдавшего все силы родной Alma mater…

Институт истории материальной культуры АН СССР

Дорогу в ГАИМК (предтечу ИИМКа), помещавшийся в Мраморном дворце, М.И.Артамонову открыло в самом начале его студенчества участие в экспедиции, когда в полной мере проявились самостоятельность и исследовательские способности будущего ученого. Тогда же установилась связь с этнографическим отделом Русского музея.

По окончании М.И.Артамоновым университета второй стороной его профессионального роста была творческая активность в ГАИМКе. Обе эти линии органично сплетались, взаимообогащая друг друга.

Служба в ГАИМКе началась в мае 1925 г. с работы научного регистратора. В январе 1926 г. он был принят в первую группу аспирантов ГАИМКа. В течение трех лет аспирантуры под руководством Н.П.Сычева основной исследовательской темой М.И.Артамонова была древнерусская живопись Новгорода. Степень его подготовленности к анализу памятников материальной культуры подтверждает выполненная им еще в студенческие годы семинарская работа «Миниатюры Кенигсбергского списка летописи», опубликованная в 1931 г. В конце 20-х годов он же активно участвовал в комиссии ГАИМКа по археологическому изучению Ленинградской области.

По окончании аспирантуры М.И.Артамонов зачислен в декабре 1929 г. научным сотрудником ГАИМКа.

К этому времени уже отчетливо проявилась основная перспектива его изысканий. Она определялась изучением археологических памятников Подонья и Центрального Предкавказья в очень широком хронологическом диапазоне (от эпохи бронзы до зрелого средневековья). В 1929 г. он провел самостоятельную экспедицию на Дону (ее материалы легли в основу первой монографии — 1936 г.), затем выполнил раскопки поселения эпохи бронзы у хутора Ляпичева.

Особую роль сыграло разведочное обследование М.И.Артамоновым городища Саркел на старице Дона (1928 г.). Последующие экспедиции под его руководством (1934-1936 гг.) положили начало систематическому изучению этого исключительного археолого-исторического памятника. А завершено оно было самыми масштабными тогда в стране раскопками Волго-Донской экспедиции ИИМК АН СССР (1949-1951 гг.). Без всяких преувеличений можно сказать, что этот важнейший «монумент» хазаро-славянского противостояния, ныне покоящийся на дне Цимлянского водохранилища, был спасен для науки самоотверженностью, энергией и волей М.И.Артамонова.

В феврале 1934 г. М.И.Артамонов занял должность и.о. действительного члена Института истории феодализма ГАИМКа. Но он не замкнулся границами тематики названного института. Так, вместе с В.В.Гольстен и своим приятелем еще со студенческих лет М.П.Грязновым он организовал «бригаду» по изучению кочевого скотоводства, а в соавторстве с ним же и Б.А.Латыниным разработал очень важный по тем временам документ — Инструкцию по учету и охране памятников материальной культуры на новостройках (три издания — 1933, 1934, 1935 гг.).

В следующем году решением ВАКа (от 31 декабря 1935 г.) М.И.Артамонов был утвержден действительным членом Института истории феодального общества ГАИМКа. Тем же документом ему одному из первых присуждалась ученая степень кандидата исторических наук без защиты диссертации. 15 февраля 1936 г. он утверждается членом Ученого совета ГАИМКа. В этой должности — уже с прочным авторитетом археолога-исследователя — его застало коренное преобразование ведущего археологического центра страны.

Вид с воздуха на грандиозные раскопки Саркела — Белой Вежи Волго-Донской экспедиции (1949-1951 гг.) под руководством М.И.Артамонова.

В августе 1937 г. в системе Академии наук СССР был создан ИИМК. Директором института назначается академик И.А.Орбели. А 27 октября 1937 г. президиум АН СССР назначил М.И.Артамонова врио. зам. директора института по научной работе. Одновременно он был утвержден заведующим сектором дофеодальной Европы, что представляло его постоянную должность.

Этой, до сих пор \"потаенной\" и во многом трагической истории рождения головного археологического центра страны посвящена публикуемая ниже статья Н.И.Платоновой.

Творческий подъем, обозначивший «звездный час» в жизни М.И.Артамонова как директора ИИМКа был прерван начавшейся Великой Отечественной войной. В середине ноября 1941 г. М.И.Артамонов эвакуировался вместе с большой группой сотрудников.

По возвращении из эвакуации М.И.Артамонов, избрав основным местом работы университет, деятельность в ЛО ИИМКа ограничил должностью заведующего сектором бронзы и раннего железа (5 мая 1945 г. — 1951 г.).

Государственный Эрмитаж

Местом основной работы ученого стал университет — кафедра археологии и ректорат. С особым рвением он возвратился к археологическим реалиям. Среди них особое место занимают материалы Саркела, экспедиционное изучение которого М.И.Артамоновым было прервано бурными событиями рождения ИИМКа АН СССР в 1937-1940-х гг.

В центре - главный геолог Волгодонстроя Г.И.Горецкий и А.Д.Столяр у раскопанной катакомбы.

Неожиданно возобновление масштабных раскопок этого памятника приобретает актуальную реальность в связи с постановлением правительства о сооружении Волго-Донского канала и Цимлянского водохранилища. Срочно формируется самая большая по тем временам Волго-Донская археологическая экспедиция (1949-1951 гг.) под руководством М.И.Артамонова. Главной целью изысканий было археологическое «спасение» Саркела — Белой Вежи и широкое обследование всей зоны затопления. В конце последнего полевого сезона прояснилась ожидающая М.И.Артамонова новая сфера деятельности. Августовской ночью 1951 г. на хутор Попов (там находилась база экспедиции) мотоциклистом была доставлена «красная» правительственная телеграмма, предписывающая М.И.Артамонову до 1 сентября сего года принять руководство Эрмитажем в качестве директора.

Полученный приказ М.И.Артамонов встретил безрадостно — как оказывается, это был финал его более чем годового сопротивления предложению Комитета по делам искусств. М.И. с октября 1932 г. состоял научным сотрудником 1-го разряда в секторе доклассового общества Эрмитажа. Общая обстановка в этом музее (прежде всего, из-за проводимых инквизиторских «чисток» штата в 1931 г.) тяготила его, и уйдя в отпуск 1933 г., он перестал там появляться.

И.А.Орбели при всей его сложности и самобытности был безгранично предан Эрмитажу. Особенно живы были в памяти его исключительные заслуги в военные и первые послевоенные годы, умножившие широчайшую популярность яркой личности.

Но с Комитетом по делам искусств у Орбели сложились совершенно антагонистические отношения. 16 августа 1951 г., когда Комитет был уверен в том, что он нашел вполне удовлетворительную замену, вышел приказ о замене И.А.Орбели М.И.Артамоновым.

Искали такого кандидата долго. Нужен был ученый с именем, обладавший известностью и вместе с тем заведомо управляемый и послушный начальству. Задача была не из простых. Кандидатуру Артамонова, наверное, подсказала память об уникальном событии — рождении ИИМКа АН СССР. Сыграл свою роль, очевидно, и демографический показатель — происхождение из крестьян, что, казалось, исключало кровную связь с интеллигентской вольницей. Ошибка, допущенная здесь кадровиками, была принципиальной — они выбрали полную противоположность задуманной ими модели и поставили во главе Эрмитажа личность, никак не уступавшую И.А.Орбели в самостоятельности, особенно не в частных, а самых существенных вопросах. Анкета не раскрывала основную духовно-этическую характеристику М.И.Артамонова. В нем не увидели глубокое наследование исконно народного (можно сказать, исторического) свойства нравственной стойкости, преданности делу. К тому же у Михаила Илларионовича эта особенность была укреплена особым «рефлексом» — его сопротивление обязательно возрастало, если он испытывал некорректное давление аппарата власти, преследовавшего свои особые цели.

В Эрмитаже М.И.Артамонов раскрылся наиболее полно.

В чувстве преданности Эрмитажу М.И.Артамонов не уступал И.А.Орбели, только он был хозяином этой сокровищницы мысли и чувств человечества в совершенно ином олицетворении. Не обладая общительностью Орбели, он оставался в этих стенах главной и совершенно самостоятельной фигурой, когда вел по залам Н.С.Хрущева, других высших отечественных и зарубежных государственных деятелей. Удивителен был его талант организатора и руководителя.

В определенном смысле М.И.Артамонов, придя в Эрмитаж, взвалил на себя ношу, много превышавшую груз собственно директорских обязанностей. Наглядно это свидетельствуется тем, что он выполнял значительную часть работы двух своих основных заместителей — по науке и по учету и хранению.

А.Д.Столяр в Волго-Донской экспедиции. Лето 1950 г.

Заместителем директора по науке был патриарх Эрмитажа, выдающийся знаток западноевропейского искусства Владимир Францевич Левинсон-Лессинг — явление чуть ли не мифологическое по образованности (в частности, он владел семью европейскими языками) и таланту атрибутора старых мастеров. Его своеобразной чертой была завоеванная в течение многих лет репутация антипода администратора. Анекдоты по этой части любовно коллекционировали молодые эрмитажники. От Левинсона-Лессинга Артамонова постоянно пытались освободить Дзержинский райком, да и горком КПСС. Нужна была его неколебимость для защиты своей позиции — он постоянно повторял, что на международном уровне Эрмитаж может достойно представлять только Левинсон-Лессинг.

М.И.Артамонов считал генеральной задачей принципиальное наполнение всего бытия музея научной работой высокого уровня. Катализаторами такого одухотворения эрмитажной жизни он избрал представительно поставленные ежегодные отчетные научные конференции и масштабно развернутое издательство.

Прежнее издательство, существовавшее при Эрмитаже, закрыл И.А.Орбели. Воссоздавая это звено в системе Эрмитажа, новый директор преследовал две цели. Основная — публикации, прежде всего, оригинальных исследований для их включения в научный оборот. Дополнительная роль издательства сводилась к материальной поддержке и стимулированию исследовательского состава музея, получавшего мизерную зарплату.

С такой же не показной, а действительной заботой и заинтересованностью занимался М.И.Артамонов всеми другими сторонами жизни музея — от научно-просветительской деятельности отделов, расширения международных связей, интересов сотрудников, обогащения библиотечной сети музея вплоть до коренного преобразования всех реставрационных мастерских..

Подытоживая личную характеристку М.И.Артамонова, надо выделить совершенно особое свойство его духовного склада, которое служит самым диагностичным показателем гуманной этики. Это — глубина сопереживания. Целая цепь его действий, подчиненная единой логике, подтверждает эту сущностную доминанту ментальности Артамонова. Она заключалась в сострадании к людям, подвергшимся репрессиям. Он испытывал перед ними какое-то чувство гражданской вины «несидевшего». Показателен список вышедших из лагерей, которых М.И.Артамонов приютил в Эрмитаже (Б.А.Латынин, Л.Н.Гумилев, М.А.Гуковский, И.Г.Спасский, Л.И.Тарасюк и др.).

Так Эрмитаж, совершенствуясь во многих отношениях и не раздираемый внутренними раздорами, приближался к знаменательной дате своей истории — 200-летию, т.е. к 1964 году.

Урхо Калева Кекконен ( в центре, со сложенными руками) в Гос.Эрмитаже. Второй справа — М.И.Артамонов. Май I960 г.

Естественно, Эрмитаж существовал не автономно. Он постоянно ощущал стихийную тектонику политической жизни страны со всеми ее катаклизмами. По всем своим параметрам он объективно не вписывался в рамки узкой партийной идеологии. Догматизму противоречила широта отражаемой в нем духовной панорамы человечества.

М.И. продолжил орбелиевскую традицию активного участия во всей культурной жизни великого города. Но и эта сторона его деятельности была особой, лишенной налета популизма и формального участия в каких-то официозных мероприятиях. Чаще всего она вызывалась тревогой при появлении какого-то нового грандиозного проекта «совершенствования» и «осовременивания» облика Ленинграда. В таких ситуациях в официально торжественной атмосфере городских активов казенное единодушие неоднократно нарушалось двумя голосами — М.И.Артамонова и Д.С.Лихачева. Они протестовали против варварского разрушения церковных зданий. Особенно настойчиво отвергалась идея коренной модернизации Невского проспекта («допотопного центра»), который собирались одеть в алюминий и стекло, удалось также добиться отказа от высотного (27-этажного) проекта гостиницы «Ленинград» и возведения также высотной башни-ресторана у фонтанов Петергофа. Немало сил отнимала защита самого ансамбля Эрмитажа в самом прямом смысле в связи с причудливыми замыслами элитной «утилизации» его помещений. Ф.Р.Козлов и секретарь обкома КПСС В.С.Толстиков специально приезжали в Эрмитаж с единственной целью — отвоевать самый большой, Николаевский зал для приемов-банкетов, а Петровскую галерею — под буфетную. М.И.Артамонов не стал обсуждать данное предложение вообще. Его ответ был предельно кратким: «Пока я директор Эрмитажа, этого не будет». Прозвучали его слова с такой твердостью, что на том целевое посещение Эрмитажа высшим начальством завершилось.

С годами, сбрасывая с себя путы и как бы раскрепощаясь, М.И. позволял себе поступки, совершенно не вписывающиеся в общий колорит времени. Ясно, что слишком самостоятельная позиция Михаила Илларионовича вела к тому, что недоброжелательность начальства достигла критического уровня. В этом отношении единым было мнение городских властей и руководства Министерства культуры в Москве. Настало время укрощения строптивого.

Президентом Академии художеств был избран при решающем давлении Е.А.Фурцевой В.А.Серов — «классик» соцреализма, неспособный смириться с тем, что «модернизм» (точнее, импрессионисты и постимпрессионисты) занимает почетное место в экспозиции картинной галереи прославленного Эрмитажа и пользуется особым вниманием посетителей.

В январе 1963 г. в Эрмитаж была направлена высокопоставленная комиссия Министерства культуры и Академии художеств, возглавляемая В.А.Серовым. Через месяц М.И. был вызван на бюро обкома КПСС для отчета о выполнении московских решений. И тогда М.И.Артамонов сделал совершенно необычное заявление: «Если мне государство платит зарплату, к тому же персональную, то, вероятно, исходит из того, что я не могу допустить позора и нанести ущерб престижу и культуре. Потому единственное место, куда я могу поместить решение комиссии из полупьяных представителей, — вот эта мусорная корзина».

Эрмитаж сразу же оказался в центре критического поля. Но парадокс заключался в том, что директор, прошедший через все испытания, совершенно не был травмирован, продолжал работу даже, пожалуй, с еще большим вдохновением и эффективностью. Как ни странно, но в деятельности музея не удалось найти какого-то серьезного компромата.

…Неожиданная «удача» пришла к противникам Артамонова в конце зимы следующего, 1964, юбилейного года.

При Артамонове Эрмитаж был своеобразным заповедником, где в его отделах с успехом работали специалисты по официально отвергнутым направлениям творчества. Научно-художественное свободомыслие было естественной нормой. В те же годы он оказался убежищем для молодых, еще только рождавшихся художников, индивидуальность которых оказалась несовместимой с канонами соцреализма. Они (назовем хотя бы ныне известных М.М.Шемякина, В.А.Овчинникова) числились по хозчасти. Эпизодически в музее открывалась небольшая внутренняя выставка живописных работ самих эрмитажников. Ее основу составляли полотна рестравраторов живописи. Попадали сюда и отдельные полотна «такелажников».

Выставка 1964 г. не выходила за пределы повседневной жизни музея и особого интереса к себе вообще не вызывала. Но существовала она всего один день. В райком от начальника охраны Эрмитажа М.С.Гавриленко поступил сигнал об идеологической диверсии.

Впрочем, Артамонов непосредственно к этой истории не имел никакого отношения. Он находился в отпуске. Выставку осмотрел и разрешил В.Ф.Левинсон-Лессинг. Следовательно, появилась возможность по крайней мере сместить зам.директора, которого ценил Артамонов, и попытаться посадить на это место «нужного» человека.

Однако Артамонов, стремясь любой ценой сохранить Левинсона-Лессинга для Эрмитажа, резко изменил ситуацию. Создается впечатление, что он решил пройти свой путь борьбы за творческую свободу Эрмитажа до конца. Он заявил, что сам, лично как директор, несет полную ответственность за все происходящее в Эрмитаже, в том числе и за эту выставку.

Наступил напряженный, полный разных слухов месяц подготовки партийной санкции в условиях строжайшей конспирации. Все случившееся вызвало общую острую реакцию в культурной среде города, отозвалось в Москве, получило зарубежные отклики. На сознание готовивших это дело, наверное, как-то влияло и непоколебимое спокойствие Артамонова. В эти дни Михаил Илларионович был исполнен ясной мужественности и бескомпромиссного сознания долга, что оставляло впечатление особого обаяния личности. Он как-то сказал, словно обращаясь к себе: «Загнали меня, как медведя в угол. Но отступать мне некуда — никакие сделки за счет Эрмитажа невозможны».

Наконец официально сообщили — партийное решение о снятии М.И. с поста директора принято. Трижды назначался день, когда секретарь горкома должен был ознакомить коллектив Эрмитажа с этим решением. Трижды эрмитажники заполняли театр, но докладчик не появлялся. Не появился он и в четвертый раз, в условленный день. Собрание проводили без него. Заполненный до отказа театр, заняты все ступеньки. Зачитывается краткий, в полстраницы, без всяких аргументов текст решения. А затем — непрерывный поток выступлений самых авторитетных эрмитажников, сердечно вспоминающих работу под руководством директора и благодарящих его за все то многое и существенное, что он сделал для музея. В уже бывшего директора не был брошен ни один камень. Если бы в театр попал кто-то, не знавший официальную повестку собрания, то он, несомненно, решил бы, что присутствует при чествовании директора Эрмитажа. Последнее, очень короткое слово растроганного М.И., прозвучавшее в невероятной тишине буквально замершего зала: «Благодарю вас за счастливые годы, которые мне довелось работать в вами. Признателен вам за вашу душевную щедрость. И эти узы дружбы и сотрудничества нельзя разорвать никакими приказами». Овация всего вставшего зала. Затем на Дворцовую набережную высыпала большая группа эрмитажников, провожающая своего директора.

Так закончился второй «звездный час» в жизни М.И.Артамонова, час великого, с честью выдержанного испытания, победы духа, зачеркнувшего без раздумий путь заманчивой карьеры. Эрмитаж простился со своим «фельдмаршалом». Такой неизвестный ему псевдоним бытовал за его спиной. Подсказанный именем и отчеством, он подкреплялся прямодушно мудрым характером Михаила Илларионовича. Даже, кажется, находилось и некоторое внешнее сходство с Кутузовым в копне седых волос, волевом профиле, слегка прищуренном левом глазе.

* * *

На заседании ученого совета исторического факультета. Слева направо, Р.Ф.Итс, А.В.Гадло, М.И.Артамонов и А.Д.Столяр. 1972 г.

Последний, исключительно университетский период жизни М.И. придает всей его биографии классическую композицию замкнутого кольца. Он полностью отдается работе на кафедре археологии.

И в своей археологической направленности М.И.Артамонов представлял нечто неординарное. В эпоху, когда узкая специализация достигла силы общего стандарта и только она, как кажется, сулила успех, он сохранил свободную широту исторического восприятия, совершенно чуждую утилитарному взгляду на проблему.

Его тема в науке — это скифы, хазары и славяне. В каждом случае проблема в полном объеме ставилась в виде строгой научной задачи и в процессе ее разработки поднималась на уровень принципиального обобщения. Этой цели подчинялась и вся большая экспедиционная деятельность М.И. (всего он возглавлял более 30 экспедиций). Она не только принципиально обогатила важнейшие археологические фонды, но и выполнила миссию фундаментальной полевой школы для двух поколений археологов.

В первом случае М.И.Артамонов возродил петербургскую скифологию, развитие которой было прервано отъездом М.И.Ростовцева (1918 г.), а затем арестом Г.И.Боровка (1930 г.).

Ко второй проблеме М.И.Артамонов вернулся после почти столетнего ее забвения. Результатом его труда явилось первое в мировой литературе, энциклопедическое по характеру издание «История хазар» (1962). Археологическое открытие Хазарии М.И.Артамоновым сейчас продолжается полевыми и кабинетными исследованиями его учеников.

Более 30 лет в своем общем исследовательском балансе М.И.Артамонов отдал древнерусской проблематике — вопросам происхождения и начального расселения славян, их этнокультурной атрибуции, социогенезу данной общности и становлению древнерусского государства и его культуры, удивительным памятникам его искусства.

***

Наступило лето 1972 года. Михаил Илларионович понимал, что у него осталось немного времени, и поэтому с ясностью многоопытного ума и прежней страстностью работал над тем, что считал самым важным. Таковым было итоговое резюме его славянских штудий, которому он посвятил принципиально важную статью «Первые страницы русской истории в археологическом освещении». Особое значение он придавал этой работе в связи с тем, что отстаивал в ней основные положения самого достойного и близкого ему по духу ученика — Ивана Ивановича Ляпушкина, умершего в 1968 г. Смелые мысли этой работы никак не соответствовали представлениям официальной исторической науки тех лет. Тяжелая переписка и переговоры с «Историческим журналом» были безуспешными. Эта тревога ни на один день не оставляла М.И.

30 июля на истфаке состоялась встреча М.И.Артамонова с абитуриентами, поступавшими в университет. Им Михаил Илларионович передал свое нравственное завещание. Последним напутствием был девиз его жизни — честность и смелость.

Утром 31 июля 1972 г., когда, как обычно, Михаил Илларионович печатал на машинке текст статьи, его так много пережившее сердце остановилось…

***

Исключителен прошедший перед нами урок жизни, мужественной и жертвенной, сохранившей в самые тяжелые десятилетия заповеди общественной этики и нравственности. Если в самую критическую пору ниточка совести, ума и воли не оборвалась в России, то в этом бесспорны заслуги людей такого склада. Интеллигент в первом поколении, щедро одаренный способностями, он был с начала до конца истинно русским человеком, сохранившим замечательные качества вырастившей его среды. Не наблюдая у него никаких проявлений религиозности, думаю, что по существу его духовно можно определить как естественного православного христианина.

Ныне М.И.Артамонов уже принадлежит истории. Мы уверены, что его имя и дело со временем получат еще более весомое признание.

А.Д.СТОЛЯР, доктор исторических наук, профессор кафедры археологии СПбГУ.